— Если ты мне поможешь выбрать участок и расскажешь, как надо возделывать землю и что на ней сеять и сажать, я сил не пожалею! Я буду копать, и рыхлить, и сажать, и сеять, и окучивать, и пропалывать. У меня будет лучшее поле в деревне! Так я решила! Надоело мне каждый раз, когда у всех созревает урожай, бегать и попрошайничать, а то и воровать на чужих полях.
— Превосходная мысль, сестрица Буки! — живо откликнулся Лёк. — Я так рад, что ты решила быть не хуже других. Если хочешь, я тебе помогу. Но ты сама сделаешь самую тяжелую работу и, конечно, отдашь мне за совет и помощь половину первого урожая.
— Я согласна, — ответила Буки. — Работа меня не пугает, а без твоих советов мне не обойтись.
Когда пришло время полевых работ — незадолго до начала дождей, — Лёк прискакал к дому Буки. Он вызвал гиену, отвел ее на равнину и сказал:
— Земля здесь принадлежит тому, кто ее возделывает. Выбирай себе любое поле любого размера. За эту неделю ты должна вырвать все кусты, сложить их в кучу и сжечь, а потом вскопать наше поле. А я приду и рассыплю по полю золу, чтобы удобрить землю.
Буки с рвением принялась за дело, и через неделю ее поле было раскорчевано и вспахано, выровнено и взрыхлено лучше всех других полей деревни. И когда начались дожди, Буки с Лёком посадили маниоку и сладкие бататы и посеяли арахис и гомбо.
И взошли на их поле самые сильные ростки арахиса и гомбо, и завязались самые крупные клубни маниоки и бататов. Через месяц все в округе восхищались полем гиены. Крестьяне приходили полюбоваться, как тянутся вверх высокие стебли маниоки и как стелются по песку ползучие стебли бататов; под широкими листьями их уже появились завязи. И арахис, посеянный прямыми рядами, был тщательно прополот и ухожен.
Буки гордилась своим полем, думала о богатом урожае, и мечтала, что наконец-то она наестся до отвала.
А Лёк подумывал, как бы ему не попасть впросак, когда придет время дележки.
Дожди шли и шли, а потом стали выпадать все реже. С каждым днем становилось жарче, и урожай начинал созревать на полях.
Сначала убрали гомбо, но гомбо вовсе не интересовало Буки, и его разделили поровну. То же самое было и с тыквами и даже с арахисом, — раздел обошелся почти без всяких споров и ссор.
Но в земле еще оставались сладкие бататы, а главное — сочные коренья маниоки. Жадная Буки спала и во сне видела сотни и сотни вкусных корней и клубней. И все чаще приходило ей в голову, что их уговор — все делить пополам — просто несправедлив! И однажды сказала Буки зайцу:
— Лёк, я выкорчевала и вскопала все поле, а ты только болтал да прыгал вокруг. Подумаешь, рассыпал золу по полю — это же легче легкого! А поэтому я считаю: большая часть остального урожая должна достаться мне!
— Да ты что, опомнись! — возмутился Лёк. — Без меня ты бы вовсе ничего не собрала, а мои советы стоят в десять раз дороже всей твоей работы. Наоборот, это я должен получить большую долю бататов и маниоки.
И так раз от раза, день ото дня споры их разгорались и ожесточались. Они глаз не спускали друг с друга, и каждый боялся остаться в дураках.
Буки-гиена, все это знают, не очень-то умна. Однако она придумала хитрость, которая чуть было не удалась.
Однажды, когда маниока и бататы уже дозревали, приплелась гиена вечером в свою хижину и упала, корчась от боли. Забеспокоились ее дети, столпились вокруг Буки.
— Несчастные мои детки! — простонала гиена. — Бедные мои сиротки, я умираю! Я съела падаль отравленного зверя. Наверное, охотник убил его стрелой, смазанной ядом. Чувствую, жизнь покидает меня…
Молодые гиены принялись визжать и плакать, а Буки еще сильнее корчилась и стонала.
— Ой, вайе-вайе! Если я умру раньше, чем друг мой заяц успеет прибежать, скажите ему: я оставляю ему весь урожай маниоки. Надеюсь, он вас не обидит! Но он должен выполнить мою последнюю волю: пусть меня похоронят на нашем поле, где я столько работала в поте лица…
Когда Лёк вернулся в деревню, ему рассказали, что Буки сожрала в лесу отравленную падаль и умирает. Зайца это не слишком удивило. Он-то знал, как Буки жадна и неразборчива в еде. И Лёк уже начал прикидывать, какую выгоду он получит от смерти Буки. Ведь надо же, как ему повезло!
И вот с радостным сердцем, хотя и с грустным видом побежал он, опустив уши, к дому Буки.
Но когда заяц вошел во двор, он увидел, что там собралось уже полдеревни, и понял, что опоздал, гиена испустила последний вздох.
Заяц заплакал и запричитал:
— Буки, моя сестрица, дорогая моя помощница! Ты столько работала на нашем поле! Какое несчастье, какое горе! Теперь уже ты не увидишь нашей превосходной маниоки, которую я собирался тебе уступить без дележки… О, горе, горе!
Тут дети Буки рассказали зайцу о последней воле своей матери и поручили ему похоронить ее, как она того пожелала.
Сами понимаете, заяц был рад-радешенек поскорее закопать гиену, чтобы потом, уже ничего не боясь, дожидаться спокойно, пока маниока и бататы не станут крупными и сочными.
Вырыл Лёк на краю поля неглубокую яму, только чтобы Буки в ней уместилась, и дети Буки похоронили гиену.
В эту ночь заяц спал спокойно. Он был уверен, что теперь-то гиена его не обворует!
Но Буки, как вы уже догадались, была не мертвее Голо-обезьяны или М'Бам-Ала, кабана-бородавочника, которые днем и ночью разоряют и грабят крестьянские поля.