Московский дивертисмент [журнальный вариант]: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Джанет присела на краешек кровати. Ногам в туфлях на высоком каблуке было страшно неудобно. Так не годится, сказал он, стал на колени, взял ее ноги за лодыжки, погладил, бережно и осторожно снял туфли. Когда он убрал руки, встал с колен и сел рядом, ее ноги еще хранили воспоминание о его крепких и нежных ладонях.

Пей, это очень вкусно. Нет, не так. Сначала возьми в рот орех и разжуй его, потом пригуби кофе и смешай во рту с орехом. Сразу будет не очень, горьковато, и может немного онеметь язык, но потом очень хорошо. И это немного будет тебя возбуждать. Возбуждать, сказала она низким голосом, наклонив голову. Ей было очень хорошо, она и так была возбуждена сверх всякой меры, но ей доставляло острое наслаждение повиноваться ему. Юноше, которому она еще ни разу не сказала “ты”. Он положил ей в рот орех и погладил тыльной стороной ладони лоб. Ее горло моментально стало сухим, а кожа ладоней влажной. Потом он поднес ей маленькую чашку кофе, и она заставила себя сделать несколько глоточков. Это было действительно очень вкусно.

Какое-то время они просто сидели так, улыбаясь друг другу, отпивая крохотными глотками обжигающий кофе, размалывая зубами хрупкие пористые орехи, оставляющие во рту странный привкус, терпкость и жжение. Ветер свистел по-прежнему, дом не стоял на месте, но будто немного дрейфовал вдогонку за уходящим солнцем, пытаясь напитаться им в преддверии долгой и снежной зимы. Внезапно ее мысли убежали от того, что происходило сейчас, хотя еще секунду назад это показалось бы ей невозможным. Но кофе заполнял пустоты души, а покой и тишина давали пищу уму. Восприятие поплыло, ей стало немного зябко и одновременно смешно.

А теперь пора, сказал он внезапно, давай. Расскажи о себе. Кто ты? Вспомни и расскажи. Джанет прочистила горло и попыталась было произнести то, что послушно пришло ей на ум. Там были приблизительно такие фразы.

Я родилась тогда-то, извини, что это было так давно, но я хочу, чтобы ты знал мой настоящий возраст. Это важно потому, что ты мне очень нравишься, и я очень хочу быть с тобой. У меня никого нет, кроме моего ужасного мужа, но его ты можешь в расчет не принимать. У меня было хорошее детство, но при этом в моей семье девочек не любили, потому что их у нас было пять штук и всего один мальчик, мой брат, но он сейчас все равно что умер. Мой отец был полковником советской армии. Он сильно пил, но был талантливым авиастроителем. Именно поэтому наша семья никогда и ни в чем не нуждалась. И он на самом деле любил нас. Самые счастливые мгновения своей жизни я провела в поселке Переделкино у бабушки, которая когда-то вместе с Мариной Цветаевой училась в пансионе во Фрейбурге.

Однако вместо этого она вдруг совершенно непонятно почему заплакала. Патрокл ее обнял, она зарылась носом в его волосы и тогда, с трудом сдерживая спазмы, начала говорить.

На самом деле, я помню вот что! Это она сказала так, как будто кто-то ее пытался убедить в обратном. Наш отец, Фридрих Штальбаум, был всегда немного не в себе, и Христа он недолюбливал за его, как он считал, высокомерие. Но Рождество, тем не менее, в нашей семье праздновали исправно. Кроме меня, у родителей был еще один ребенок, мальчик. Его звали то ли Адольф, то ли Фриц, и он приходился мне родным братом. А еще у нас был сумасшедший крестный, господин Дроссельмейер. Его страстью были механические игрушки. Он прекрасно разбирался и в часах. В его руках начинали работать даже те часы, которые не работали до этого веками. Каждое Рождество он приносил в дом под видом подарков какие-то новые дьявольские механизмы, которые страшно радовали моего отца и брата, пугали меня и, как мне сейчас кажется, медленно убивали мою бедную мать.

Однажды, когда мне исполнилось не помню сколько лет, в самое Рождество, среди подарков, которые приготовили нам наши родители, я обнаружила странную игрушку, наполовину деревянную, наполовину металлическую. Это была небольшая фигурка человечка с огромным ртом в белом халате и белой странной шапочке.

О, сказал Дроссельмейер с уважением. Это Трахер! Запомни его, Джанет! Он тебе нравится?! Отец с матерью замолчали в этот момент, как будто им тоже было важно услышать мой ответ. Да, ответила я, рассматривая механизм, который открывал и закрывал его ужасный рот, полный великолепных серебряных зубов. Нет, тут же сказала я, всмотревшись в его ледяные, наполненные вселенской тьмой глаза! А главное, главное — только сейчас я увидала в его руках маленький, но очень острый скальпель! С расширенными от ужаса глазами я разглядывала то, что высовывалось из карманов его халата: щипцы костные по Хартману, хирургические долота, ампутационные ножи, ушиватели органов, два или три хирургических бора. Нет, еще раз крикнула я! И бросила ужасную игрушку на пол! Но было поздно!

Ха-ха-ха! Это так засмеялся мой ужасный отец. Дело решенное, быть Трахеру мужем моей славной Джанет, хлопнул он себя по колену! Сегодня и помолвку сочиним!

Помолвку-помолвку, пританцовывал по своему обыкновению крестный.

Мой брат Фриц в это время уже играл со своими солдатиками. Он выстроил их на полу, и те, послушные его командам, выделывали разные артикулы и стреляли друг в друга из пушек. Куски их маленьких окровавленных тел замызгали нам всю гостиную! О, какая жажда убийства живет в наших детях и мужчинах! О, как ужасен этот обряд взросления и как невозможно выбраться из него на свет! Ты не замечал, Патрокл, как ужасно детство с его отсутствием понимания и тишины?!

Мое сердце чуть не остановилось от ужаса, когда я увидела, что струйка крови подбирается к моим белым нарядным туфелькам! Я больше не могла находиться там и убежала к себе наверх. Но ужасное Рождество на этом еще не закончилось! Вечером, когда я, уставшая, закрыла на минутку глаза, в мою комнату кто-то постучался.

Кто там, спросила я. Даже не знаю, для чего я это сделала. Мне вовсе не было интересно, кто там! Мне хотелось, чтобы меня оставили в покое, независимо от того, кто там! Я сегодня не могла больше никого видеть!

А во-о-от кто там! Дверь с треском отворилась, и в комнату ворвался целый рой невиданных миниатюрных гостей! Все они были величиной с табакерку, не больше, но, боже, как они меня пугали! Многих из них я никогда ни до этого, ни после этого не видала! Но были среди них и те, что сопровождают меня по жизни доныне! Это ужасно, но многие из них являются в настоящее время, так сказать, друзьями нашей с мужем семьи! На повозке, запряженной тремя сотнями отборных крыс, ехал он, ненавистный Щелкунчик, Трахер, мой нынешний муж, лучший хирург Московской области, когда дело касается рака яичника или матки у женщин! Его громадные серебряные зубы сверкали! Его блестящий фиолетовый гусарский доломан весь сиял от бесчисленных пуговичек и позументов! Его глаза излучали тьму, как волшебный фонарь излучает свет! Это невозможно описать! Для этого нет подходящих слов в русском языке! Я встала на кровати и закрыла лицо руками, в последней надежде, что все происходящее со мной сейчас развеется как сон! Но не тут-то было!

Ага! Это закричал он, мой муж, среброзубый Щелкунчик, ага! Что такое это ага? Это в полном ужасе так вслух подумала я! Что такое ага?! Ага! Снова закричал Щелкунчик, размахивая ножом ампутационным большим НЛ 315х180 производства Медицинского инструментального завода имени Ленина, что в городе Ворсма. Да что такое ага, в конце-то концов?! Это я, наконец, опустила руки вниз и присмотрелась к происходящему вокруг меня действу! Мне надоело бояться и захотелось выяснить суть происходящего.

Ты теперь моя невеста! Это нашелся, что сказать, Трахер. Ага! И мы с тобой будем жить вместе там, за Перевалом историй в городе под названием Третий Рим! Ага!!!

Прекрати говорить ага!!! Это я потребовала от него по праву хозяйки комнаты. Прекрати агакать, дрянь такая! А не то не посмотрю, что ты Щелкунчик, да выбью тебе все твои серебряные зубы вот этим подсвечником!

Как ты смеешь! Это закричали крысы, которыми управлял Трахер! Как ты смеешь так разговаривать с крысиным королем, твоим будущим господином, не последним человеком Третьего Рима! Сама замолчи, мерзавка, орали они, ощерившись своими длинными острыми зубами! И тут на меня нашла такая ужасная решимость, что взяла я в руки бронзовый подсвечник, закрыла глаза и прыгнула вниз, прямо в это крысиное полчище! А как только ощутила под ногами пол, так стала размахивать во все стороны этим подсвечником, просто как бейсбольной битой! Шмяк, шмяк, шмяк! Это так отлетали в стороны крысиные тушки! Ляп-ляп-ляп! Это так разбивались они с брызгами на стенах моей девичьей комнатенки!

Так рубилась я с крысами минут сорок, а то и сорок пять! Визжали они, спасу нет! Бросаются на меня! А я их шмик-шмяк, ляп-ляп, шмик-шмяк! В дверь мою с той стороны все пытался кто-то пробраться, возможно, даже мне на помощь. Но Трахер предварительно закрыл ее на бронзовый ключ и теперь держал его в своих серебряных зубах. А двери у нас дубовые, крепкие. Сквозь такие просто так не пробьешься!

Однако как ни храбр был Щелкунчик вместе со своим воинством, а я была храбрее, потому хотя бы, что была больше их всех и потому сильней! Они сообразили это, когда было уже поздно, когда все стены моей комнаты окрасились алой крысиной кровью! Да и сама я, признаться, выглядела, как Чапаев после сабельной атаки. Лохмотья крысиной шерсти прилипли ко мне, я стала мокрой от их крови! Когда я мельком глянула на себя в зеркало, то увидела кровавую девочку с подсвечником в руках, у которой белыми остались только зубы и белки глаз! В какой-то момент боя Трахер сообразил, что дело пахнет керосином и, бросив на меня остатки своих серых полков, выплюнул ключ от моей комнаты и бросился в крысиную нору, что всегда была за шкафом! Я схватила ключ от своей комнаты, сжала его в руке и гордо выкликнула в пространство имя! И это имя было…

Марихен. Это тихо проговорил Патрокл. Тебя тогда звали Марихен…

Не помню, возможно, и Марихен, но я помню, что кричала “Патрокл”! Патрокл, кричала я из последних сил, забери меня отсюда, из этой ужасной немецкой провинции в далекий рай, где все персонажи равны перед Богом, где на всякую крысу найдется подсвечник и где до часа ночи ходят вагоны метро!

Матвей-воин

В Москве у погоды особый нрав, и если кто жил в этом городе подолгу, знает, как иногда внезапно меняется она здесь от весны к лету, от тепла к холоду. Без промежутков и предупреждений.

Погода переменилась внезапно, и случилось это за полночь. Матвею Кривозубу всю ночь не спалось. Так что-то грезилось, чудилось. Но окончательно разбудил его Светлый гость! Отчасти недовольный, немного усталый, имевший слегка непривычный вид, но по-прежнему изысканный и божественно гармоничный! Матвей имел с ним долгую беседу, а потом Гость снова ушел за Перевал историй. После его визита Кривозуб впервые за долгие годы более или менее ясно представлял, что ему дальше делать! За это хвала богам!

Насчет Перевала и насчет своего предназначения во всей этой игре он сориентировался совершенно недавно. Кажется, как с год или, может быть, два к нему стали приходить сны, а потом даже и дневные видения, в которых он представал пред самим собой не Матвеем Кривозубом, а совсем другой личностью. Все то, чем он жил и чем был все время своей истекшей к чертям собачьим жизни, все это серое и утомительное время неспешно представало пред очами того другого Матвея, который и вовсе никогда не бывал в Москве. И знать не знал ничего о таком городе! Он и говорил на другом языке, и небо помнил другое, и его имя звучало иначе. Этот процесс был неприятен и тяжел. Ведь что, в сущности, за жизнь он здесь вел?! Разве она могла сравниться с той, в которой он носил другое, славное имя? А эта эпоха — с той, гораздо более славной, великой, а главное, гораздо более солнечной?! Да-да, гораздо более солнечной! О Зевс, как же он любил солнце!

Начиная с самого первого своего видения, Матвей сразу и окончательно навсегда уверовал в то, что все так и есть, что видения его не лгут! Да они и не могли лгать! Как сбрасывает личинка ставшую ненужной сухую и скукоженную свою оболочку и медленно расправляет крылья, так и Кривозуб на протяжении всего последнего времени вылезал из старой кожи восприятия мира и себя, чувствуя всю необходимость, мучительность и красоту этого процесса!

Все, лежать в постели дальше смысла не было. Матвей встал с кровати, посмотрел на часы. Было около трех часов ночи. Босиком прошлепал на кухню, смолол зерна и сварил крепчайший черный кофе. Обжигаясь, выпил чашку и сразу же налил вторую. Поставил пустую турку в раковину. Спать перехотелось. Теперь следовало закурить, сев на холодный стул у окна. Там, за окном, качались тени, отбрасываемые самодельным фонарем, который Матвей повесил у подъезда специально для местных старичков, любивших допоздна играть в карты, домино, в шахматы, а иногда просто так медитировать на деревянных лавках, уставившись прямо перед собой подслеповатыми невидящими глазами, и думать о чем-то неведомом.

Матвей любил старичков. Они казались ему воплощением самого рока. Глядя на них, он каждый раз пытался представить, сколько их сверстников давно уже умерли и стали прахом. Сколько страниц истории перевернуто было перед этими обезображенными морщинами лицами. Миллионы погибли и ушли в землю. Сгинули целые поколения умиравших за идеалы или за деньги, от болезней и нищеты, от излишнего достатка и бессмысленности своего существования. Умерли сотни тысяч младенцев в разных частях света. А дядя Гриша, полковник в отставке Григорий Данилов, выходит утром во двор. Сухой, как вобла, слегка подрагивающей коричневой ладонью сметает с деревянного стола нападавшие за ночь октябрьские листья, кладет на стол пачку папирос, зажигалку, газету “Правда”. К столу подходят две или три крысы, и дед Гриша, усмехаясь, крошит им хлеб. Они послушно и охотно едят, изредка посматривая на него своими умными бусинками-глазами. Они не боятся его, но очень уважают. Гриша немного презирает их, но подкармливает, памятуя простую примету, что, пока в доме есть крысы, он какое-то время еще простоит. Завершив эту обязательную процедуру, он ставит на стол шахматную доску и начинает медленно расставлять фигуры.