Московский дивертисмент [журнальный вариант]: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Эта атмосфера — преломление солнечного света в низко бегущих облаках, ветер, сигналы авто, музыка, по третьему пути второй платформы ходит хозяин вокзала, зеленый тепловоз, пахнет креозотом, нагретым асфальтом, бензиновыми парами — предполагает два взаимоисключающих состояния. С одной стороны, из этого всего рождается умиротворение и покой, отстраненность и уверенность в разумности того, что совершается вокруг. А с другой стороны, надвигается уникальная, изумительная по своей достоверности, предельная и полновесная включенность в происходящее. И каждый волен выбирать состояние по себе.

В какой-то момент Патрокл, гонимый унылым шабатом, птичьим щебетом, духовой музыкой и желанием выпить холодного светлого пива, оказался в аккурат под Шарпеем. В голове юноши, переливаясь, мерцала жизнь и причудливым узором переплеталась с мифами, всемирной историей, лингвистикой и латынью. Шарпей вздохнул, вяло взмахнул бронзовыми, с синим отливом, крыльями, взбрыкнул двумя передними лапами, и невесомый золотой кирпич полетел с крыши здания прямо на голову Патроклу.

Юноша упал как подкошенный!

Ах! сказала Джанет, невольная свидетельница происшедшего, ах! Ей отчего-то стало жаль окровавленного молодого человека, лежащего прямо у колес ее автомобиля. Она выскочила из машины, стала на колени и приподняла его голову. Так это же наш университетский работник! Милый юноша-дворник! И к тому же живой, сказала она с удовольствием! Живой! И засмеялась. Вот хорошо! Как не помочь коллеге? Что за приключение замаячило перед ней, согласитесь?! Это ли не оказия! Это ли не возможность развеяться и проветрить женское естество?! Жалость и умиление — два отличнейших женских чувства, которые сами по себе не имеют никакого отношения к предмету. Но как они бывают полезны в скуке и серости каждодневной пустоты! А еще из них иногда составляется любовь, да так, что и не понять, как и откуда она взялась! Убедившись, что Патрокл жив, Джанет засунула его к себе в машину и поехала вперед! Теперь была цель и смысл. Ведь нужно было отвезти его в поликлинику и вылечить. А кто, кроме нее, мог это сделать еще в бездушной московской толпе, провожающей поезд на Трою?!

Парис и животные

Мальчика воспитала в подмосковных лесах семья медведей. Вообще это редкий случай, когда из ребенка, проведшего первые годы своей жизни вне человеческого сообщества, получилось что-то внятное. Обычно воспитанное животными существо сильно напоминает своих воспитателей. На этом, кстати, стоит вся современная система педагогики. Но здесь не об этом.

Итак, Парис.

Как попал к доброй маме медведице и доброму папе медведу юный Парис? Как оказался в густом подмосковном лесу годовалый мальчик в обосранных и уже успевших засохнуть заскорузлых пеленках, на которых, между тем, просматривался то там, то сям герб королевской семьи Приама?

А очень просто. Мама-истеричка увидела накануне рождения Париса страшный сон. Ей снилось, что она рожает не мальчика, но оперативно-тактический ракетный комплекс Искандер-М. Папочка! Папочка! Я родила русский ракетный комплекс, в испуге орала она глухой ночью, глядя выпученными со сна глазами на своего мужа Приама. Я родила его! Я родила его! О Зевс, за что мне такое наказание! Пот стекал по ее пушистым щекам и подбородку, она плакала от ужаса, всхлипывала и дрожала. Странный сон, согласился Приам, включил ночник над кроватью, закурил. Странный и, скажу тебе больше, предвещающий какую-то ужасную чуму на наши головы в самом ближайшем будущем! Более того, эта чума будет связана с тем, что выйдет из твоей утробы, мамочка! А, кстати, когда тебе рожать? Завтра об эту пору, призналась Гекуба, плюс-минус десять минут по московскому времени.

Все ясно, сказал Приам, который славился своим умением решать трудные вопросы. Ребенка нужно умертвить! Как умертвить? Да ты охренел! Гекуба схватилась толстыми ручками за свое волосатое личико. Как умертвить? Не будет этого! Не будет! Приам, мы же не звери?! Мы же не можем так поступить с собственным сыном?! Это почему же не можем? Да потому, что он наш сын! Логично, вынужден был признать Приам. А мы сделаем по-другому. Как мы сделаем, скажи? Оставь теперь эту заботу мне, ласково сказал Приам, ты роди, а я сам ему дам лад! Он потушил в пепельнице папироску, выключил ночник, повернулся на другой бок и захрапел.

И вот Гекуба родила славного пухлого малыша восьми килограммов весу. Малыш был развит не по годам, засматривался на молоденьких служанок. Ползая, заглядывал им под юбки и, насосавшись медовухи из маленькой хорошенькой бутылочки с нарисованным на ней голубеньким слоненком, иногда не просыпался по двое-трое суток подряд.

Даже жалко, говорил Приам задумчиво, что придется его удалить из дворца, творческая личность в нем чувствуется! Живой малец, верткий, крупный, ухватистый, со своими странностями и предпочтениями. Жаль! Ох, сынок, ты мой сынок, ох, сына ты моя, сына, рыдала безутешная Гекуба! Да, млять, ситуация, невесело пожимал плечами Приам и уезжал в Китай-город в “Порто Мальтезе” кручиниться.

Но между тем чете Приамов и в голову не приходило, что можно не делать того, что они дальше сделали. Отсюда мораль — если вам приснился Искандер-М, то все сомнения должны отступить в сторону.

Как ни жалко им было ребеночка, приказали они охраннику и личному шоферу Приама отвезти корзину с младенцем куда-нибудь за Мытищи и оставить в густом лесу у дороги. Шофер, добрый таджик Агелай, только заплакал, но ничего не сказал. И не хотелось ему везти в густые леса за Мытищи едва начавшего взрослеть парня, но пришлось. Господская воля есть господская воля. Приехал он в один из лесов, остановил автомобиль под разлапистой елью, вынул из багажника корзинку с годовалым бутузом, которому в качестве компенсации за суровый родительский произвол накануне споили литра три сладкой браги, поставил ее на ворох прелой пахнущей осенью земли и, горько плача, рванул обратно по трассе на запад.

Парис спал, доверчиво посапывая во сне, на него сыпались иглы со старой ели, блаженные фитонциды забирались ему в носоглотку и вершили свое благое дело по оздоровлению и укреплению его толстого спелого тела. Пичуги, зайчики, ленивые вонючие китайские панды, любознательные ежи собрались вокруг его корзинки и стали держать совет. Как тут быть? Что тут поделать? Человеческий младенец в лесу! Это всегда неспроста!

Да уж, говорил, кряхтя, старый мудрый бобр, последний раз, когда человеческого младенца обнаружили среди животных, выяснилось, что это Бог сошел на землю с неба! Ну, ты сравнил, сказали презрительно белки, ну ты сравнил! То Христос был в яслях, а это кто? Это не Христос! Нет, это не Христос, согласился бобр, от него спиртным разит, как от будулая какого-нибудь, но я вам по опыту скажу, не каждого младенца в лес завозят на “Мазератти” последней модели и в корзинке от Фаберже! Мазератти, мазератти, кричали дятлы, прыгая по березам. Мазератти, подтвердил бобр и понурил голову.

Кабан потоптался вокруг корзинки, потоптался и говорит, но ежели не Христос, то, может, нам тогда взять его и утопить от греха подальше? Чтобы не воспоследовали культурные подвижки? Как это утопить? Лесной народ загалдел на все голоса. Трудно им было представить, как можно утопить такого громадного младенца. Он и в речку нашу не поместится, заметил длинный, толстый, мудрый уж. Разве глиной ему рот замазать, так это сколько ж глины уйдет?!

А может, лучше его медведу отдать на съедение? Это задумчиво предположила лисичка-сестричка и оглядела моментально притихшее собрание. И медвед будет доволен, и лес будет в безопасности, и современную цивилизацию сохраним от культурных разломов, и, бог весть, может быть, получим еще свои бонусы! Что бы под этим ни подразумевалось! А что, покачал головой бобр, лисица дело говорит. У нас в лесу хозяин медвед. Ему и решать, что делать с этим артефактом! Медвед, медвед, загудела толпа и по тропинке устремилась к домику медведа.

Избушка медведа стояла аккурат посреди леса где-то между деревнями Шапилово и Благовещенье. Срубленная только в прошлом году, она еще выглядела совсем новой и на удивление нарядной и современной. С резными наличниками, с балкончиками и мансардой, с кровлею фирмы “Ондулин”, с портретами Президента Российской Федерации и главы МЧС России над крыльцом.

Когда до избушки медведей оставалось пятьдесят — семьдесят метров, толпа остановилась. Бобр сел на землю, приподнял покрывальце, закрывающее лицо младенца, и проверил, жив ли тот. Тот был жив. Не дурак поспать этот маленький человек, сказал бобр. Потом осмотрел зверей и спросил, ну кто, лимита блохастая, пойдет будить медведа? Кто-то, кто-кто, кто-то, кто, затрещали сороки. Ты иди, сказал серый ворон, или пусть тогда уже панды. Бобр страшно удивился. Это еще почему? А потому, сказал серый ворон, что вы самые старые, самые вонючие и вас медвед точно есть не станет. Если пойдет кто помоложе, Потап ему сразу сделает невермор! Пусть тогда панды идут, кивнул головой бобр, если мне сделают невермор, то лес без старосты останется, а панд нам не жалко. Их в Китае много. Согласны?

Согласны, единодушно сказали звери, в том числе и сами панды. И пошла вперед самая старая панда по имени Ли Сяолун, что переводится на русский как “маленький дракон”. Эта панда был взрослый и храбрый самец, долго поживший на свете, в прошлой жизни мастер восточных единоборств, умеющий встретить смерть лицом. Всем своим видом выражая презрение к смерти, медленно побрел он к избушке медведа. Все затаили дыхание. Животным был известен добрый, но страшный нрав хозяина леса. С известной долей вероятности можно было прогнозировать летальный исход мероприятия, в которое ввязался добрый старый Ли.

Эй, медвед, сказал он. Выходи. Это я вызываю тебя, животное панда, гордое и свободное китайское существо! Выйди к своему народу, медвед, ты ему нужен!

Страшно что-то заревело в избушке! Затряслись стены, и полегли в страхе животные леса. Даже лисица — и та легла на брюхо и закрыла глаза, как собака, которая увидела гнев хозяина.

Медвед заревел страшно! Что, вашу мать, там происходит, что вы там себе думаете! Кто осмелился меня будить?! Двери распахнулись, и на пороге показался он, исполин леса, сам Потап Абрамович! А, это ты, конфуций хренов, меня будить вздумал! Это ты меня сна лишаешь, инфекция иностранная! Да я вас всех сейчас порву в пыль, а потом отправлю в Пекин в красных конвертах почтовыми голубями! Вы у меня пожалеете, что на свет родились!

Не гневайся, Потап Абрамыч, зверь русский торжественный, смиренно, но уверенно произнес Ли Сяолун. Я не за тем пришел, чтобы увидеть твой гнев, не за тем, чтобы ты меня и всех моих сородичей разорвал на мелкие клочки, а потом сожрал, как китайские соевые батончики под острым соусом! Я пришел, а со мной пришли другие обитатели леса, чтобы поднести тебе лакомство невиданное! Чтобы испросить твоего совета и чтобы получить свои бонусы, нам причитающиеся по праву!

Развернул плечи Потап Абрамович, сурово насупившись, поглядел на животных, в страхе полегших на землю, и смирил свой царственный гнев. Клянусь кремлевскими звездами, Ли, если то, что вы мне принесли, не стоит моего пробуждения, будут вам такие бонусы, что и весь актив Гринписа не поможет! А ну показывайте, что там у вас?!

Дрожа и приседая, поднесли звери корзину с младенцем, который, невзирая на всю кутерьму и рев Потапа Абрамовича, так и продолжал спать как ни в чем не бывало. Он спал, сладко причмокивая, несмотря на то что его пеленки стали заскорузлыми и их давно уже полагалось сменить.

Открыл только рот Потап Абрамович и не успел еще слова произнести, как выскочила из избы в одном неглиже Лизавета, супруга Потапа Абрамовича, кинулась к младенцу, вытащила его из корзинки и обняла в блаженной ухмылке. Вот, говорит, так подарочек вы принесли мне, звери лесные, заботливые! Вот так презентик! Будет мне сыночек, а Потапу Абрамовичу правопреемник! Будет кому суд вершить лесной, когда мы с муженьком преставимся!

Отдай мне этот кусок мяса, заворчал Потап, отдай по-хорошему, Лизавета! Не буди во мне зверя голодного, в гневе страшного! И заиграл Потап Абрамович глазами и бедрами, заворчал по-медвежьему, стал скрести своими когтями близлежащие березы.

Хрен ты получишь, а не ребенка, хладнокровно заявила Лизавета, поправила комбинацию, сползшую на одно плечико, властно хмыкнула, вздернула подбородок и пошла в дом. Ты меня знаешь, Потап, добавила она, обернувшись в дверном проеме, ты меня знаешь! Только попробуй лапу на него поднять, сразу по харе получишь! Парис проснулся и, как бы чувствуя от Лизаветы поддержку, вцепился в ее пенис. А у нее, надо признать, был-таки пенис, и преогромный! Дело в том, что в однополом браке всю жизнь прожила эта медвежья семья под Мытищами! Да-да! Геями, верными друг другу и ценящими друг в дружке не только тело, но прежде всего ум, пытливый и глубокий, прожили они! Поэтому уступил Потап Лизавете. Знал он ее женское стремление к счастью материнства, к сожалению, до этих самых пор мало осуществимое в лесах под Мытищами.