Сказание о пятнадцати гетманах: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— На Сечи сейчас от силы тысячи полторы-две запорожцев. Собирать там раду было бы неразумно. Но делегаты от Запорожья на раде в Переяславле присутствовали и с избранием Юрия Хмельницкого гетманом запорожские атаманы согласны.

— А сколько черни участвовало в раде? — поинтересовался Лопухин.

— Правобережные полки присутствовали в полном составе, — не моргнув глазом, соврал Тетеря, — а с левого берега по четверти от каждого полка.

— А почему раду созвали в Чигирине, а не, хотя бы на Масловом Броде, как это в обычае у реестровиков?

— Да какая разница, — пожал плечами Тетеря, — где собрать раду. Главное — ее решение никто не оспаривает. А обычаи, они на то и обычаи, что из них бывают исключения. Вот, хотя бы рада о том, чтобы перейти под государеву руку, вообще проходила в Переяславле.

— Ну что же, — сраженный последним аргументом, сказал дьяк, не спуская глаз с мешочка, который Тетеря положил на стол, медленно двигая его по направлению к нему, — раз закон и обычай соблюдены, то так тому и быть. Тем более, как я понимаю, сам гетман еще в добром здравии и, когда его преемник, займет место старого Хмельницкого еще вопрос. Может, к тому времени гетманыч войдет в возраст…

Тетеря кивнул головой, соглашаясь с мудрым дьяком, и мешочек с драгоценными камнями перекочевал к Лопухину, тут же скрывшись где-то в складках его одеяния.

— Только надо бы, согласовать этот вопрос с Алмазом, — произнес тот доверительно, — докладывать государю и боярам придется ему. Я, конечно, со своей стороны окажу всяческое содействие…

— Непременно согласуем, — улыбнулся казацкий полковник, — и за ценой не постоим, главное, чтобы государь утвердил решение рады.

Однако, глава Посольского приказа с возвращением в Москву задерживался, поэтому у казаков было время познакомиться с достопримечательностями столицы. Действительно, посмотреть было на что, в Москве в то время сосредоточилась едва ли не двадцатая часть населения всего государства, без малого полмиллиона человек. Для сравнения, в Великом Новгороде, втором по величине городе Московского государства насчитывалось всего 35 тысяч жителей. Столица в то время делилась на четыре части и в Белом городе, что раскинулся за Неглинной, подступая к самому Кремлю, проживала вся московская знать. Каменных домов там было немного, но остальные постройки были в основном двухэтажными, с резными деревянными палисадами, обнесенными крепкими заборами, за которыми виднелись обширные сады и огороды. Китай-город начинался от Охотных рядов до самой Красной площади и здесь сосредоточилась почти вся столичная торговля. Такого скопления народа нельзя было встретить ни в одном из городов Малороссии, да и Польши, поэтому не привыкшие к толкотне и суете казаки в Стрелецкую слободу, в Замоскворечье вообще не заглядывали, большей частью оставались на постоялом дворе вдали от городского шума.

Сам Тетеря тем временем развил бурную деятельность, успев нанести визиты многим из влиятельных бояр и стольников, от чьего мнения зависело утверждения Юрия Хмельницкого новым гетманом Войска Запорожского. Побывал он у Григория Пушкина, Бутурлина, Хитрово, Артамона Матвеева, Милославского, заручившись у всех поддержкой в положительном решении своего вопроса. Наконец, на Москве объявился и Алмаз Иванов, который ознакомившись с челобитной гетмана и, получив причитающийся ему мешочек с драгоценными камнями, стал готовить доклад государю с предложением утвердить решение рады.

Сомнений в удачном исходе гетманского поручения у Тетери уже не оставалось, но неожиданно ситуация резко изменилась. Прискакавший от Выговского гонец, загнавший по дороге несколько лошадей, доставил известие о скоропостижной смерти Богдана Хмельницкого, наступившей 27 июля. Прочитав письмо генерального писаря, полковник задумался. К Богдану Хмельницкому он относился с искренним уважением, тем более, что разделял его взгляды о независимом удельном княжестве на казацкой территории. Поручения гетмана он привык исполнять со всем возможным рвением, не из страха, а из чувства личной преданности. Назначением своим на должность переяславского полковника он тоже был всецело обязан Хмельницкому. Тетеря обладал честолюбием человеком со здоровыми карьеристскими наклонностями, поэтому и к порученной ему гетманом миссии относился с большим рвением. Однако внезапная смерть Хмельницкого выполнение данного им поручения ставила под вопрос. «Нужно ли теперь добиваться утверждения решения рады об избрании Юрия гетманом? — задавал он себе вопрос. — Или, может быть, пусть этот вопрос решит новая рада?»

Гонец Выговского на словах передал ему устное пожелание генерального писаря, чтобы вопрос с утверждением Юрия Хмельницкого был отложен. Тетеря, обладавший острым умом и сообразительностью, догадался, что Выговский затевает свою собственную игру. Действительно, хотя казацкая старшина и поддержала кандидатуру Юрия, как преемника Богдана Хмельницкого, однако были и такие, кто предпочел бы новым гетманом видеть Выговского. Миргородский полковник Григорий Лесницкий, приятель генерального писаря, прямо заявил об этом, за что Богдан едва не казнил его, а самого Выговского, закованного в цепи и умолявшего гетмана о пощаде, целый день продержал у своих ног, валяющимся в пыли.

В любом случае смерть запорожского гетмана Тетеря в тайне от царского правительства хранить не мог, поэтому вынужден был сообщить об этом печальном известии в Посольский приказ. У Боярской Думы и государя Алексея Михайловича вызвало удивление, почему Выговский лично не доложил об этом в Москву и даже возникли сомнения в подлинности поступившей новости, но в это время прибыли гонцы от киевского воеводы Бутурлина и путивльского Зюзина, подтвердившие сообщение Тетери. Тем не менее, отсутствие официального доклада о смерти Хмельницкого от Выговского насторожило царя и Боярскую Думу.

Тетеря на возникшие вопросы ничего ответить не мог, но не стал скрывать своего мнения о том, что в связи с изменившейся ситуацией, утверждать решение рады от 4 июля не следует.

— Никто не думал, что Хмельницкий так скоропостижно преставится, — объяснял он думным дьякам, — поэтому полковники и старшина, да и многие казаки рассчитывали, что Юрий успеет возмужать и набраться у отца опыта в государственных делах. Сейчас же, утверждение его гетманом вряд ли будет оправдано и может вызвать смуту.

Хотя царь и бояре не знали всех подробностей малороссийской действительности, в частности и связанных с проведением рады 4 июля, но вопрос об утверждении гетманом шестнадцатилетнего Юрия Хмельницкого решили отложить, направив в Чигирин специального посланника, стольника Кикина, который бы на месте разобрался в сложившейся обстановке.

Глава третья

Великий плач поднялся по всей Малороссии, когда разнеслась весть о кончине гетмана Богдана Хмельницкого. Смятение и растерянность поселились в душах простых людей, инстинктивно чувствовавших, что с уходом из жизни этого государственного деятеля и прославленного военачальника великие потрясения вновь ожидают многострадальный народ Украйны. Смерть запорожского гетмана воспринималась, как личная трагедия, каждой малороссийской семьи, так как всем было понятно, что достойной замены этой, поистине титанического размаха, личности, не найти. Это понимали и в ближайшем гетманском окружении, и среди казацкой старшины, и, особенно, в массе простых казаков. Конечно, было немало заслуженных полковников, пользовавшихся большой популярностью не только в казацкой среде, но и у всего народа, о чьих подвигах седые бандуристы слагали думы и чьи имена давно были окутаны ореолом мифов и легенд. Но среди них не было никого, кто имел бы столь же высокий авторитет у народных масс, как покойный гетман, не было равной ему харизматической личности, обладающей способностью объединить все слои населения Малороссии и увлечь их на достижение общей цели.

Более того, изгнав с территории Южной Руси польских панов, сам Хмельницкий вольно или невольно способствовал возникновению противоречий в дотоле монолитной казацкой среде. Противоречия эти с течением времени не только не устранялись, а, наоборот, углублялись и ко времени смерти гетмана достигли своего апогея. Некогда единое казачество разделилось на «значных» казаков, включающих в себя старшину и войсковых товарищей, занимавших привилегированное положение, обладающих крупными земельными наделами и считающих себя новой украинской шляхтой, и на казацкую «чернь», мало чем отличающуюся от посполитых людей, то есть крестьян. Противоречия экономического характера совпадали и с различными подходами казацкой верхушки и рядовых казаков, а также всего населения края к вопросу о государственном устройстве Малороссии.

Сам Хмельницкий, вероятно, уже после Пилявецкого сражения идеалом государственного устройства освобожденных от панского произвола территорий считал бы удельное княжество по примеру прусского курфюрства. Курфюрст номинально считался вассалом польского короля, но фактически Пруссия становилась все более независимой от Речи Посполитой. Позднее, после Переяславской рады, на Хмельницкого большое влиянии оказали взгляды Юрия Немирича, увлеченного идеей создания федеративного славянского государства, включавшего бы в себя Речь Посполитую, Великороссию и Малороссию. В то время как большая часть южнорусского народа стояла за полный разрыв с Польшей, сам гетман склонялся к установлению с Речью Посполитой федеративных отношений. Развитию этих идей способствовало то обстоятельство, что формально войдя в состав Московского государства, Малороссия все же пока еще не стала в полной мере ее составной частью, а образовавшаяся на этой территории автономия получила позднее у украинских историков название Гетманщины. После смерти Хмельницкого количество сторонников федерации с Польшей не только не уменьшилось, а наоборот возросло, так как возникли обоснованные опасения, что, если Алексей Михайлович станет обладателем польской короны, то присоединит к Польше и Малороссию, ликвидировав казачество. В таком случае предпочтительнее было бы самим войти в состав Речи Посполитой на правах федерации, оговорив условия, выгодные для Малороссии и, особенно, для казацкой верхушки…

При жизни Хмельницкого более всех поддерживал в нем эту мысль генеральный писарь Выговский, — и теперь он оказался во главе федеративной партии. Его двоюродные братья, Выговские: Данила, женатый на дочери Хмельницкого, Константин и Федор, дядя — овручский полковник Василий и племянник Илья оказались в числе его ближайших сторонников. Генеральный судья Зарудный, генеральный есаул Ковалевский и миргородский полковник, исправлявший должность второго генерального судьи — Григорий Лесницкий разделяли их взгляды. Иван Груша, после избрания Выговского в гетманы, назначенный генеральным писарем; генеральный обозный Тимофей Носач, человек без образования, каким отличались его товарищи, но с природным умом; переяславский полковник Павел Тетеря, человек без дарований, но с образованием; прилуцкий полковник Петро Дорошенко, лубенский — Швец, черниговский — Иоанникий Силич, подольский полковник Остап (Евстафий) Гоголь, поднестрянский — Михаил Зеленский, уманский — Михаил Ханенко, бывший киевский полковник Жданович, смененный по воле царя за поход против Польши — все эти заслуженные деятели Освободительной войны предпочли бы остаться в подданстве у Речи Посполитой. Даже легендарный Богун, столько сил отдавший борьбе с поляками, склонялся к мысли перейти на сторону короля. К этой партии принадлежали некоторые знатные украинские казацкие и шляхетские фамилии, как-то: Сулимы, Лободы, Северины, Нечаи, Гуляницкие (из них один, Григорий, бежал из Малороссии после Белоцерковского мира, а потом возвратился и был сделан нежинским полковником), Головацкие, Хмелецкие (родственники казненного в Паволоче, в 1652, за недовольство белоцерковским трактатом полковника).

Идейным вдохновителем партии федералистов оставался Юрий Немирич. Потомок, древней новгородской фамилии, бежавшей в XV веке в литовские владения, Немирич был наследником богатых имений в Южной Руси, и от своего отца с детства проникся тем религиозным вольнодумством, которое в том веке носило общее название арианства. Молодой Юрий провел молодость за границей, преимущественно в Бельгии и Голландии, получил отличное образование и написал несколько ученых сочинений по предметам философии и рационального богословия. В 1648 г. он пристал к Хмельницкому, спасаясь от преследования краковской инквизиции. Неизвестно, где был он после Зборовского мира, но с 1655 года Немирич целенаправленно интригует в казацкой среде. Он принял православную веру, действовал в пользу казаков у шведского короля, у Ракочи, а по смерти Хмельницкого, составлял планы образовать союза Малой Руси с Польшею на новых началах их общегосударственного устройства.

В среду федералистов успешно внедрился и личный секретарь короля, он же и посол по совместительству, Станислав (Ян) Беневский. Незадолго до смерти Хмельницкого он прибыл к гетману, но после его кончины остался в Чигирине. Быстро сориентировавшись в настроениях казацкой верхушки, он стал искусно направлять поступки Выговского и его сторонников, ориентируя их к возвращению в лоно Речи Посполитой. Ловкий дипломат Беневский, уверял полковников, что казаки своими подвигами научили поляков и всех соседей уважать в них доблестных рыцарей, поэтому Польша признает их свободными. А, если казаки захотят присоединиться к Польше для взаимного охранения своих прав и вольностей, то не иначе, как равные к равным и вольные к вольным.

Малороссийское духовенство в основной своей массе присоединение казацких территорий к Московскому государству приняло без энтузиазма. Митрополит Сильвестр Косов и высшие иерархи церкви чувствовали себя вполне комфортно и независимо, так как константинопольский патриарх был далеко и киевская митрополия подчинялась ему номинально. Православным священникам никто не чинил препятствий в отправлении богослужения, об унии уже постепенно стали забывать.

Но после Переяславской рады вопрос о подчинении киевской митрополии московскому патриарху стал лишь вопросом времени. Иерархи киевской церкви понимали, что с независимостью придется распрощаться, поэтому и в их кругах сторонников партии федералистов было достаточно. Все же среди высшего духовенства было достаточно много представителей шляхты, которым и по образованию, и по воспитанию, и по менталитету католическая Польша была ближе, чем православная Москва. Опасения духовенства о том, что со многими прежними вольностями придется расстаться, оправдались уже сразу после смерти митрополита Косова. По обычаю, нового митрополита должны были избирать епископы не только с епархий, вошедших в состав Московского государства, но и из тех, которые оставались в Польше: львовской, луцкой, перемышльской и других. Король не препятствовал выезду этих епископов в Киев для избрания митрополита, но воевода Бутурлин потребовал от местоблюстителя Лазаря Барановича и печерского архимандрита Гизелы, чтобы духовенство малороссийское «поискало милости государя и показало совершенно правду свою к великому государю: захотело бы идти в послушание к святейшему патриарху московскому». Такое требование было неприемлемым для православных епископов польской стороны. Бутурлин об этом писал и Выговскому, но тот заявил, что пошлет для участия в выборах казацких представителей по старому обычаю. В конечном итоге, 6 ноября 1657 года новым киевским митрополитом был избран Дионисий Балабан, сам выходец из знатного шляхетского рода, тяготевший к Польше и разделявший настроения зажиточной части казаков и старшины.

Богатые мещане в крупных городах, пусть и не без опаски, но все же готовы были вновь возвратиться под власть поляков, хотя бы для сохранения магдебургского права. С одной стороны были серьезные опасения, что Москва постепенно ликвидирует его, а с другой, в случае, если царь станет королем и Украина перейдет к Польше безо всяких условий, то и поляки могли упразднить в этих городах магдебургское право.

Но хотя федералистские взгляды получили распространение во всех слоях малороссийского общества того времени, основная масса народа предпочитала держаться царя московского. Малороссияне не особенно любили «москалей», но поляков просто ненавидели и в подданство к ним возвращаться не хотели. От соединения Малороссии с Польшей простой народ мог ожидать только того, что значные казаки сделаются тем, чем были в Польше шляхтичи, а простые казаки и все поспольство будут отданы в безусловное порабощение новому панству. Напротив, при соединении с Москвой самодержавная воля царя представлялась защитою слабых от своеволия сильных. Выразителем интересов народных масс стал полтавский полковник Мартын Пушкарь (Пушкаренко), участник Освободительной войны еще с 1648 года, пользовавшийся любовью простых казаков и уважением в народе. С Пушкарем были солидарны и запорожские атаманы, ненавидевшие шляхту и значных казаков. Число сторонников сохранения московского подданства было так велико, что Выговскому и его сподвижникам нельзя было действовать открыто, для достижения поставленных целей необходимо было разыграть многоходовую комбинацию. И в качестве первого хода следовало устранить от власти Юрия Хмельницкого, избранного гетманом еще при жизни отца его 4 июля 1657 года. И сделать это нужно было очень осторожно, желательно так, чтобы отказ Юрия от гетманской булавы выглядел добровольным. Кроме того, могло случиться и так, что государь уже утвердил его в должности гетмана и легитимно устранить его от власти становилось невозможным. Поэтому Выговский поначалу, не зная еще результатов миссии Тетери в Москве, внешне интереса к этой теме не проявлял. Сообщая путивльскому воеводе Зюзину о смерти Хмельницкого, он писал, что еще при жизни покойного гетмана вся старшина избрала его сына «пана Юрия, который и теперь гетманом пребывает, а вперед как будет, не знаю; тотчас после похорон соберется рада изо всей старшины и некоторой черни; что усоветуют на этой раде, не знаю. А я после таких трудов великих рад бы отдохнуть и никакого урядничества и начальства не желаю».

Конечно, Иван Евстафьевич лукавил — ни о каком отдыхе он и не помышлял. Генеральный писарь внимательно отслеживал настроения в казацкой среде, а верные ему люди, как бы невзначай, заводили разговоры о том, что Юрий Хмельницкий еще мал летами для того, чтобы стать гетманом. Григорий Лесницкий, уже не опасаясь никого, открыто заявлял, что решение рады следует пересмотреть и выбрать в гетманы Выговского.

— Юрко молод еще, — говорил он полковникам, — потом, позже, настанет и его время получить булаву.