Сказание о пятнадцати гетманах: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава шестая

Корсунская рада подтвердила курс Войска Запорожского на сближение с Москвой. Даже Богун, Зеленский и их единомышленники выступали не против самой идеи присоединения к Московскому государству, а против своеволия царских воевод на украинской территории. Не считаться с мнением подавляющего большинства казацкой массы Выговский не мог, поэтому не стал торопить события. Беневского он отпустил в Варшаву, заверив его в дружелюбном отношении к Речи Посполитой, Юрий Немирич отправился к шведскому королю с такими же уверениями, но со стороны Выговского все это была лишь дипломатическая игра. Он хорошо знал цену польской дружбе и словам Беневского, сулившего казакам свободу, права и дружбу. В то время, когда посланник короля уверял в этом гетмана и старшину, на руках у Выговского имелось перехваченное им письмо королевского офицера полковника Маховского к одному из крымских мурз. В этом письме предлагалось организовать одновременное нападение на украинские территории татар и подручных (душманов) Маховского. Гетман отправил письмо в Москву, добавив, что вместо Беневского король прислал в Чигирин своего нового посланника Воронича, который склоняет казаков к подданству Польши. Заверяя царя Алексея Михайловича в преданности и верности его царскому величеству, гетман в то же время направил в Крым одного из сотников — Бута для ведения переговоров с Магомет Гиреем о заключении военного союза. Хан, знавший о напряженных отношениях Выговского с Москвой, принял его посольство с честью.

После избрания его гетманом, Выговский уехал в Киев, получить формальное благословение местоблюстителя черниговского епископа дионисия Балабана и попал заодно на похороны сестры — жены Тетери, умершей там в это время.

17 октября в Братском монастыре, в присутствии царских воевод, принесли в церковь жалованную от царя Алексея Михайловича гетману Хмельницкому булаву, саблю и бунчук. По совершении обедни, епископ черниговский Лазарь Баранович окропил святою водою эти знаки достоинства и отдал их гетману. «Принимая гетманство, — говорил ему архипастырь, — ты должен служить верою и правдою великому государю, как служил до сих пор: управляй и укрепляй Войско Запорожское, чтоб оно было неотступно под высокою рукою его царского величества». Сказав это, епископ осенил крестом новоизбранного вождя.

После этого состоялся торжественный обед, на который был приглашен и Бутурлин. Воевода, человек по характеру дружелюбный и открытый, постарался уверить Выговского в том, что государь не положил на него опалы, а выговор от него тот получил по собственной вине, не уведомив о смерти гетмана Богдана, и об избрании его в преемники Хмельницкому.

— Ты обижаешься, что в грамоте его царского величества назван писарем, — добродушно говорил Бутурлин, подливая в кубок Выговского вино, — но ведь ты не сообщил в Москву об избрании тебя вместо покойного Богдана.

Слова воеводы успокоили гетмана, но вскоре возникли новые трения, уже по поводу избрания владыки. Бутурлин отказался приехать в Софиевский собор на выборы нового митрополита без царского повеления. Выборы пришлось отложить, но всем стало ясно, что Москва хочет подчинить киевскую метрополию патриарху Никону. Собственно, этого не скрывал и сам Бутурлин.

Настало время нанести визит прибывшему еще два месяца назад с царскими войсками в Переяславль князю Ромодановскому. Разговор поначалу вышел острый, так как обещанных припасов царские ратные люди так и не получили.

— Меня государь прислал сюда оборонять край от неприятеля по просьбе прежнего гетмана, который заверял его царское величество, что припасами, фуражом и транспортом нас обеспечат на месте, — говорил с обидой князь. — А на деле нас никто не снабжает продовольствием и телег не прислали. Если мы здесь не нужны, так недолго и уйти.

— После смерти Богдана Хмельницкого, — оправдывался Выговский, — не было гетмана, которого бы все слушались и которому бы все подчинялись. Да и сейчас еще в черкасских городах учинился мятеж и шатости, и бунт. А как скоро ты, окольничий его царского величества и воевода князь Григорий Григорьевич, пришел в черкасские города с ратными людьми, то, милостию Божиею и государевым счастием, все утишилось. Но теперь в Запорожье большой мятеж: хотят побить своих старшин и поддаться крымскому хану! Я, помня свое крестное целование, за такие заводы, бунты и измену царскому величеству, поеду их усмирять с войском, а ты, окольничий и воевода, с ратными людьми перейди за Днепр. С тобой будут полковники: белоцерковский, уманский, брацлавский и другие. А я управлюсь с бунтовщиками и предателями. Они наговаривают на нас, бунтовщики, будто бы мы царскому величеству неверны, а мы живым Богом обещаемся и клянемся небом и землею: чтоб нам Бог своей милости не показал, если мы мыслим или вперед будем мыслить какое-нибудь дурно и неправду! Как за Бога, так и за него, великого государя, держимся.

Гетман не хотел допустить ухода войск Ромодановского с Украйны, но его, как и старшину, тревожил приход Трубецкого, миссия которого гетманскому правительству была неясна. Поэтому он и надеялся разъединить Ромодановского с Трубецким, попытавшись отправить первого на правый берег Днепра. Однако князь твердо ответил, что без царского указа из Переяславля не уйдет.

Так и пришлось Выговскому возвратиться в Чигирин. Здесь он прежде всего отправил Юрия Хмельницкого на учебу в Киев, а сам занялся укреплением своего положения среди казацкой массы. В одну из темных осенних ночей в конце октября гетман в сопровождении лишь двух особо доверенных телохранителей уехал из своей резиденции. Вернулся он назад только через сутки такой же темной ночью. На спинах двух вьючных лошадей были укреплены четыре бочонка. Позднее ходили слухи, что гетман выкопал спрятанные им вместе с Богданом Хмельницким сокровища — более миллиона флоринов. Так оно было или нет, но в течение почти всего ноября месяца Чигирин превратился в один большой шинок. На улицы выкатывались бочонки с горилкой, гетман угощал старшину, полковников, значных и простых казаков. Хотя он и не был склонен к пьянству, но разыгрывал из себя рубаху-парня, пил наравне со всеми, был чрезвычайно обходителен и казаки в восторге кричали, что он настоящий казак.

Глава седьмая

Гетман тратил деньги и время на угощения казацкой черни, пытаясь таким образом повысить свой авторитет, не от хорошей жизни, в виду надвигающихся грозных событий, которые он предвидел своим острым умом.

В сентябре на Запорожье был избран новый кошевой Яков Барабаш, как поговаривали, племянник Ивана Барабаша, убитого реестровиками в Каменном Затоне десять лет назад. К тому времени на Сечи сосредоточились беглецы с левого берега Днепра: те, кто не был зачислен в реестр; посполитые, бежавшие от усиливавшегося гнета значных казаков; просто гультяи и бродяги. Все они ненавидели богатых и зажиточных реестровиков, а Выговского считали узурпатором. Новый кошевой сразу стал в непримиримую оппозицию к гетману, утверждая, что решения всех рад по его избранию нелегитимны, так как проходили не на Сечи и без участия запорожцев. О том же не уставал твердить и возвратившийся в Полтаву полковник Пушкарь. Неутешительные вести приходили и из Литвы, где разгорался конфликт между наказным гетманом Иваном Нечаем и царскими воеводами из-за приема в казаки местных крестьян. Такая практика повелась еще со времен первых походов в Литву, когда казацкие наказные гетманы и полковники записывали в казаки всех желающих из местного населения. Поляки этому противились, но Богдан Хмельницкий не обращал на их протесты внимания. Сейчас же и царские воеводы выступили против записи в казаки пашенных крестьян. «Доходит до того, — писал в донесении наказной гетман, — что московские воеводы сами исключают их из реестра, бьют их батогами, а заодно и сотников, и есаулов, чтобы они не вписывали новых казаков в полковые реестры. Война наступает, казаки нужны будут. Нельзя выгонять и бить людей заслуженных, которые и раны терпели, и в осадах сидели». Еще в конце августа Нечай направил царю жалобу на действия минского, оршанского, борисовского воевод, обвиняя их в притеснениях казаков. «Воеводы, — писал он, — отнимают у нас деревни, с которых мы могли бы иметь хлеб себе; подданных вашего царского величества, казаков моих, выгоняют насильно из домов, — требуют с них, как с мужиков, податей, режут им чуприны, бьют кнутами и грабят; и если б подробно все противное нам описывать, то много времени было бы потребно». Наказной гетман приписывал такие поступки наущению шляхтичей, которые желают всячески вывести казачество из Литвы. Он писал: «Как волк, выкормленный, все в лес смотрит, так и шляхта в Польшу. Шляхтичи передают секреты польскому королю, и оттого польский король все знает и готовится воевать на ваше царское величество, заключает договор с цесарем и крымским ханом; и вот, по наговору этих хитрых лисиц, изменники воеводы теперь меня и товарищество мое преследуют, как неприятелей». В особенности жаловался он на боярина Василия Шереметьева: «казаков берет и сажает в тюрьму, а других девает невесть где», — говорил о нем Нечай.

Между тем, и на левом берегу Днепра волновались казаки, ожидая прихода крупных царских формирований во главе с князем Трубецким. Больше всех будоражил народ миргородский полковник Григорий Лесницкий, рассылая по сотням своего полка письма, вносившие смятение в сердца казаков. «Мы присягали его царскому величеству, — сообщалось в них, — чтоб нам, по обычаю, быть на своих вольных правах в Запорожском Войске, и были мы верны в подданстве его царского величества по смерть гетмана Богдана Хмельницкого. А теперь идет на нас боярин царский князь Трубецкой с войском, да князь Ромодановский с ратными людьми и вам приказано давать им живность беззаборонно. Хотят учинить на Украине по городам воевод: в Киеве, Чернигове, Переяславе, Умани и по всем другим, чтоб везде им давали живность, и будут брать на государя все те подати, что народ платил когда-то польским панам. А казацкого войска только и останется, что в Запорожье десять тысяч, и они будут получать из наших доходов жалованье, от оранд и мельниц, а больше уже и не будет Войска, а станут все — мещане и хлопы. А кто не захочет быть мещанином или хлопом, тот будет в драгунах и солдатах. Крымский же хан присылает к нам и просит, чтоб мы по-прежнему были с ним в дружбе. И от нас не требует никаких поборов…». Правда, уже спустя несколько дней Лесницкий направлял новые письма, в которых писал, что на самом деле все не так плохо и то, о чем он сообщал ранее, лишь слухи. Легко понять, как вся эта противоречивая информация приводила в смятение простой народ, не знавший, кому и чему верить.

Не один Лесницкий, но и другие полковники за Днепром также волновали народ такими вестями. На правом берегу готовились защищать свои права от произвола царских воевод, и заднепровские полковники рассылали на левую сторону универсалы, в которых писали: «Мы, заднепровские казаки, не привыкли к неволе, и не хотим ее. А если вы поддадитесь царскому соизволению, так мы с татарами на вас войною пойдем. Великий государь не устоял в прежнем договоре; пан гетман Выговский и мы, старшины, царскому величеству воли своей не уступим, не хотим воевод царских и отступим от царя. Крымский царь за нас пойдет, — мы будем слыть его подданными; а податей никаких не будем платить».

Противники московского владычества толковали народу: «Вот, как возьмут вас царь и Москва в руки, тогда и кабаки введут, горилки курить и меду варить нельзя будет делать всякому и в сапогах черных прикажут ходить, и суконных кафтанов носить не вольно будет; попов своих нашлют, митрополита в Киеве своего поставят, а нашего в Московщину возьмут, да и весь народ туда же погонят, а останется тысяч десять казаков, да и те на Запорожье, а те, что в городах будут, те службу станут держать под капитанами».

Брожение умов в Малороссии продолжалось, но сторонников присоединения к крымскому хану было очень мало. Если старшина страшилась прибытия царских воевод, то в народе склонялись к тому, чтобы начальствовали в малороссийских городах царские люди, а не свои сотники и полковники, все чаще творящие произвол. Черниговский протопоп Филимонов переписывался секретно с боярином Ртищевым и сообщал ему о состоянии умов в Украине.

«Как только прослышали мы, — писал он, — что придет сюда князь Алексей Трубецкой с товарищами на государя праведного сей край отбирать и постановить государевы власти, то все меньшие стали очень радоваться этому и вся чернь, обрадовалась, желая, чтоб уже мы имели единого государя, до кого мы бы могли прибегать. Правда, отчасти опасаются, чтоб воеводы не нарушили здешних обычаев и правил, как в церковном, так и в гражданском строении, и чтоб отсюда насильством в Московщину людей не гнали; но мы их обнадеживаем, что государь — царь и великий князь ничего этого не хочет. И я, доброхот государев, желаю от сердца, чтоб уж мы знали государя праведного себе за совершенного государя и его полную власть над собою; и многие из духовных и светских того хотят, а не хотят этого гетман, да полковники, да старшины; и это делают они для своего лакомства: они бы рады были одни пановать и тешиться своим самовластием, они уже разлакомились в господстве своем, и не хочется им его потерять. Сказывают о войсковой казне, а Войско ее и не знает; только и знают о ней, что один или два человека старшин, а Войску из нея заплаты нет. Того ради изволь твоя милость вступиться перед его царским величеством, чтобы непременно государь прислал воевод и взял на себя все наши города; никто здесь не станет противиться. Это будет добро, а мы будем всячески к тому людей приводить».

То же писал к царскому воеводе Татищеву из Чернигова другой духовный, архимандрит черниговского монастыря Иван Мещеринов. Он давал советы ввести в кабаки и верных голов и воевод.

«Мы слышали, — сообщал он в письме, — что имеет быть к нам князь Трубецкой. Как бы скорее конец был с панами, нашими начальными! Все мы его ждем, а я желаю, чтоб, единого небесного Христа-царя имеючи, и единого царя православного имели. Дай же нам, Христе-царю, того дождати!»

Вскоре после своего избрания кошевым депутацию запорожских казаков в Москву отправил и Яков Барабаш.

Это была депутация простого народа, показывавшая московскому правительству, что простонародье хочет не того, что старшины. Она жаловалась на старшин, что им не дают ловить рыбу, держать вино, берут поборы и наживаются сами, а простым не дают жалованья. Доносили на Выговского, что он сносится с поляками, с ханом, со шведским королем. Запорожцы настаивали, что гетман избран неправильно — без участия запорожцев, что «он сам не запорожец, а поляк, и жена у него шляхтянка; что хоть Хмельницкий и сделал его писарем, но ни он, ни жена его не хотят добра Запорожью; что раде следует быть на Запорожье, или, по крайней мере, в Лубнах» В заключение они просили, чтобы на Украину были введены воеводы и московское управление. «Вся наша чернь и мещане этого желают, — говорили они, — да казацкая старшина не допускает ради своей корысти».

Тем временем на самом Запорожье нарастали антигетмановские настроения. Все чаще раздавались призывы к выступлению против знатных и богатых реестровых казаков и старшины. Об этом вскоре стало известно и гетману.

— Этой голоте пора показать ее место, — говорил Выговский, собрав генеральную старшину, — запорожским гультяям только дай волю! Первым делом надо выслать заставы и перехватить всех посланцев с Сечи в Москву. Всем торговцам запретить торговать с Низом, возить туда продовольствие, свинец, порох. А сам я поведу полки на Запорожье и разгоню эту голытьбу.

Но на всякий случай гетман отправил послание к боярину Морозову с просьбой ходатайствовать перед царем, чтобы тот не верил проискам его врагов и просил задержать посланцев Сечи. «Пусть бы государь, — писал он, — покарал их по своему премудрому разуму; они, своевольники, только о суетной своей воле помышляют, а не радеют о вере и о прислуге его царскому величеству; нет у них ни жен, ни детей, ни пожитков, ни добычи, — только на чужое добро дерзают, чтоб есть им, да пить, да в карты играть, да всякие бесчинства Богу и людям чинить; а мы за веру православную и за достоинство государя, при женах, детях и маетностях наших, всегда умирать готовы».

Со своей стороны и Барабаш, опасаясь возмездия, послал Выговскому письмо, уверяя, что сам он предан гетману, а сечевиков смущают пришельцы с Левобережья: «Те, которые поднимали бунт, — писал он, — пришли из миргородского повета. Часть их уже повязана, да у половины у них ни самопала, ни корма, ни одежишки не спрашивай, а мы сверстные казаки-зимовчаки их не послушали; и в мысли у нас не было, чтоб идти на города грабить!»

Глава восьмая

Конечно, гетман, прочитав послание кошевого, не был склонен верить Барабашу.