Избранное: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Это «смит», — сообщил он с неуместной, несколько вялой гордостью.

Оба помолчали, опустив головы и внимательно глядя на изящную форму оружия, на мягкий синеватый отлив блестящего дула, на черную гофрированную поверхность рукояти. Они рассматривали револьвер, не намереваясь к нему прикасаться, словно это было какое-то животное, о существовании которого они знали, но никогда его не видели прежде, или какое-то насекомое, которое забралось на письменный стол, тая угрозу и само под угрозой, но не сознавая этого, — спокойное, загадочное, оно пытается, быть может, вибрацией своих надкрыльев сообщить что-то недоступное грубому восприятию человека.

— Спрячьте это, — приказал Петрус и снова поудобней уселся в кресле. — Лично я не одобряю подобных действий. И теперь это нам ни к чему. Как удалось вам пройти в тюрьму с револьвером? Вас не обыскали?

— Нет. Это не пришло в голову ни им, ни мне.

— Невероятно! Стало быть, кто угодно мог бы войти сюда и убить меня. Даже этот тип, Гальвес, который вчера и позавчера приходил бог знает сколько раз просить свидания со мной. Я не пожелал его видеть, мне не о чем с ним говорить. Он более мертв, чем если бы вы воспользовались своим револьвером.

— Так он приходил? Гальвес? Вы уверены? Прекрасно, тогда он должен быть где-то недалеко. Я его непременно найду. Не для того, чтобы всадить в него пулю, — это у меня был порыв, хотелось что-то сделать. Но я с удовольствием плюнул бы ему в лицо или высказал бы ему, не торопясь, все, что я о нем думаю.

— Понимаю, — решительно солгал Петрус. — Спрячьте револьвер и забудьте об этой истории. Найдите способного, честного человека на должность администратора. Определите ему жалованье и условия. Что бы ни происходило, надо все время помнить — верфь должна работать непрерывно.

— Согласен, — ответил Ларсен, все еще глядя на револьвер; прежде чем его спрятать, он одним пальцем нежно погладил тыльную часть ствола.

(Сперва, с первыми женщинами и первыми шагами к авторитету и опасности под кровом загородных кабачков, импровизированных и недолговечных клубов — общественных, увеселительных, спортивных, — был пистолет 32-го калибра, короткоствольный, его можно было носить в кармашке на поясе. То была юношеская любовь — его чистили щеточками, мазали вазелином, делали ночные осмотры. Затем пришел «кольт», купленный за гроши у новобранца, — огромный, тяжелый, непослушный. И тоже бесполезный, ни разу не выстреливший, если не считать загородных пикников с упражнениями в стрельбе по консервной банке или по дереву — скинув пиджак, с дымящейся в углу сигаретой, со стаканом вермута или водки в левой руке, пока жарится мясо. И еще — блаженное воспоминание — под бескрайним голубым небом на дороге чернеет издали маленькая и словно неподвижная двуколка, пахнет дымом и курятником, рядом какой-нибудь колонист из славян. Это было в возрасте зрелости, в расцвете мужской силы. Пистолет был слишком велик для руки, пытался скособочить хозяина при ходьбе, незабываемым грузом отягощал ребра. Он годен был только показывать его да бахвалиться в сумеречные часы, когда покер уже еле прозябает, — тут Ларсен давал кому-нибудь разрядить пистолет, а потом, с завязанными глазами, упрямо посасывая сигарету, которую вставляла ему в рот какая-нибудь из женщин, окруженный дружеским изумленным гулом, снова заряжал его вслепую, ловкими движениями пальцев, наслаждаясь их любовной памятливостью, испытывая полное блаженство, когда под аплодисменты завершал свой подвиг, ввинчивая в рукоятку деревянную втулку.)

— Согласен, — повторил Ларсен, застегивая пальто. — Непрерывность работы верфи — основа всего. Я не медля приму необходимые меры. А вопрос о жалованье мы уладим. Но, повторяю, для меня очень важно иметь какую-нибудь гарантию на будущее.

Петрус воздел руки, потом поскреб себе подбородок. Желтое его лицо наклонилось к столу, сияя скромным торжеством.

— Понимаю вас, — прошептал он. — Вы хотели бы обратить свои самоотверженные труды в капитал. Весьма похвально, на мой взгляд. Насчет жалованья в настоящее время — назначьте администратора и договаривайтесь с ним. Что ж до будущего — чего бы вы хотели?

— Какую-нибудь гарантию, контракт, документ. — Ларсен мягко хохотнул с покорным, примирительным видом.

— У меня нет возражений, — с жаром воскликнул Петрус. Неспешным, точным движением, звучно скрежетнув молнией, он открыл кожаный портфель. — Думаю, в принципе мы сможем договориться. — Он вытащил лист бумаги и вынул самопишущую ручку из жилетного кармашка. — Говорите, какого рода документ хотели бы вы иметь. Контракт на пять лет? Минутку. — Нашарив во внутреннем кармане пиджака футляр с очками, он надел их и усмехнулся презрительно и задорно. — Говорите же.

— Ладно, — сказал Ларсен с дружелюбной ухмылкой. — Не буду торопиться, чтобы потом не каяться. Первое: прошу составить контракт, срок пять лет меня устраивает, связывать себя надолго я не хочу. Что ж до жалованья… Вы понимаете, что пост главного управляющего обязывает, приходится держаться на уровне.

— Совершенно верно. И я первый потребовал бы этого от вас. — Лицо Петруса, обращенное к гостю, выражало строгую веселость. — Каков теперь ваш оклад? Должен сознаться, что более важные заботы помешали мне в последнее время следить за месячными выплатами на верфи.

— Поставим… Ну, скажем, сейчас я имею четыре тысячи. Поставим шесть тысяч со дня, когда положение нормализуется.

— Шесть тысяч? — Петрус заколебался и поводил концом ручки по губам. — Шесть тысяч. Что ж, я не возражаю. Но вам придется за них поработать, помните. Хорошо, я напишу предварительный документ, закрепляющий за вами должность и вознаграждение на срок в пять лет. А потом мы составим контракт по всей форме.

Наклонив голову, он принялся писать очень медленно, вырисовывая каждую букву. На улице, среди тишины, раздались невнятные речи из громкоговорителя на автомашине и стали удаляться. Ларсен встал и огляделся вокруг: подмостки, банки с краской и кисти, воздух, наполненный ощущением покоя и обреченности, согнувшийся над столом старик. А там, за пределами видимого, но оттеняя его, безмолвие этой части города, старомодной, неизменной. Гигантский конь, застигнутый в миг, когда он вскинул передние ноги, чтобы пуститься вскачь, его волнообразный хвост, его масть цвета осеннего пастбища. Влажная круглая площадь, на которой сплетение ветвей, пустые скамейки, никогда не просыхающие лужи. Вечерние сумерки, ползущие из-за реки, от обновленных торговых кварталов.

— Потрудитесь прочитать, — сказал Петрус.

Ларсен взял листок плотной бумаги и присмотрелся к ровному, красивому почерку с завитушками. «Настоящим документом подтверждаю, что сеньор Э. Ларсен является главным управляющим верфи фирмы „Акционерное Общество „Херемиас Петрус““, в которой я состою Президентом Дирекции. Назначение на эту должность будет оформлено контрактом на срок пять лет…»

Ларсен сложил листок вдвое и спрятал его в карман. Петрус поднялся.

— Теперь все в полном порядке, — сказал Ларсен. — Я никогда в вас не сомневался, но надо ведь думать и о законном оформлении. Вы — благородный человек. Не хочу больше отнимать у вас время, я думаю, что чем раньше вернусь на верфь, тем лучше. Возможно, однако, что я еще зайду навестить вас и попрощаться.

— Пожалуй, это лишнее, — возразил Петрус. — Я хотел бы воспользоваться нынешним досугом, чтобы спокойно поработать. Надо еще уточнить некоторые детали.

— Превосходно. — Ларсен не протянул руки, старик тоже. Подойдя к двери, Ларсен оглянулся — Петрус, словно забыв о нем, опять сидел и раскладывал бумаги на столе. — Простите, — громко сказал Ларсен, — мне показалось любопытным и даже лестным, что вы помните мое имя или, во всяком случае, инициалы.

Петрус секунду посмотрел на него, потом заговорил, обращаясь к бумагам и портфелю.

— Здешний комиссар очень порядочный человек. Иногда он ко мне заходит, мы даже обедали вместе. Разговариваем о том, о сем. Он знает, что вы находитесь на верфи и что посещали меня здесь, в городе. Он показал мне ваше дело, сеньор Ларсен; вы мало изменились, немного, может быть, пополнели, немного постарели.

Ларсен молча открыл и затворил дверь. В конце коридора он встретил старика в свитере, дал ему несколько песо и пошел в его сопровождении до вооруженного охранника. Дальше шел один, шел медленно, дрожа от холода, бесшумно ступая по плитам, пока не очутился на залитой вечерним светом улице.

Он пересек холодный круг площади Основателя и направился к центру по улице с каменными оградами, изъеденными проказой и покрытыми сухой пеной увядших вьюнков, по улице парков и особняков, тенистой и безлюдной. «Наверное, я никогда не бывал в этой части города, все, наверно, могло бы сложиться по-иному, и я мог бы захотеть всегда жить в доме вроде этого». Он шел, подняв голову и стуча каблуками — выбирал места, где было особенно тихо, чтобы тем громче слышался вызов в его шагах: он решил не дать себя победить, хотя не знал, есть ли у него что отстаивать.

«А почему бы нет? Все могло бы получиться иначе, будь у меня пять лет тому назад привычка гулять вечером в старых кварталах Санта-Марии. Просто так, ради удовольствия ходить по пустынным улицам и встречать ночную тьму, которая сгущается где-то над новой площадью, — ходить, никуда не торопясь, забыв о трудностях и бедах, размышляя сперва по случайному наитию, а потом и с симпатией о жизни умерших людей, которые обитали в этих домах с мраморными лестницами и железными воротами. Да, это было возможно. Во всяком случае, теперь, как никогда, я должен что-то делать, все равно что».