Избранное: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Многоуважаемый сеньор Главный Управляющий Акционерного Общества „Херемиас Петрус“. Беру на себя смелость отвлечь Вас от Ваших занятий, дабы довести до Вашего сведения о моем отказе от должности Управляющего по администрации, которую я занимал на этом предприятии в течение бог знает скольких лет при всеобщем одобрении представителей общественности нашей страны. Я также отказываюсь от причитающегося мне за многие месяцы жалованья, которое я по рассеянности не получил. Отказываюсь также от законной третьей части прибыли со всех хищений, которые Вы распорядитесь произвести на складах. Позволю себе прибавить, что сегодня утром пришлось отправить в тюрьму дона Херемиаса Петруса, как только он сошел с парома, ибо уже несколько дней тому назад я заявил о подделке акций, о которой я Вас в свое время почтительно уведомил. Я находился на молу с полицейским чиновником, но сеньор Петрус притворился, будто меня не видит. Полагаю, он не мог допустить мысли о столь черной неблагодарности. В Санта-Марии мне говорят, что Вы для этого города „персона нон грата“. Сожалею об этом, ибо надеялся, что Вы придете меня убедить, что я совершил ошибку, и в подробностях опишете мне блестящее будущее, которым мы будем наслаждаться с завтрашнего или послезавтрашнего дня. Мы бы здорово повеселились. А. Гальвес».

— Проклятый сукин сын! — удивленно и задумчиво пробормотал Ларсен.

Кунц уронил письмо на стол, наклонился, чтобы поднять конверт с маркой, брошенный Ларсеном на пол, и медленными шагами возвратился в зал к небесно-голубой кальке, на которой чертил.

Ларсен сразу понял, что ему надо делать. Возможно, он знал это еще до того, как прибыло письмо, или по крайней мере носил в себе, как семена, те поступки, которые теперь мог предсказать и был обречен совершить. Как будто и впрямь верно, что всякий человеческий поступок возникает прежде, чем его совершили, предсуществует до встречи своей с возможным исполнителем. Ларсен знал, что необходимо и уже неотвратимо следует делать. Но почему — доискиваться не хотелось. И вдобавок он знал, что равно опасно будет делать или не делать. Если он, предвидя поступок, еще не вписавшийся в пространство, не наделенный, требуемой жизнью, не совершит его, поступок будет внутри у него разбухать, воспаленный, безобразный, пока его не погубит. А если он, Ларсен, согласится его совершить — а он не только соглашался, но уже начал совершать, — то поступок с жадностью пожрет его последние силы.

Ларсен привык искать опору в комиковании. Отчаяние было так сильно, что он не нуждался в зрителях. Вызывающе и жалостливо улыбнувшись, он сбросил пальто и пиджак, минуту разглядывал вздувшийся нитяной кармашек, белевший под мышкой на выцветшей сорочке. Потом положил револьвер на письменный стол и разрядил его.

Сидя в задумчивости, Ларсен с притворным усилием взводил и опускал курок, пока тихий день конца зимы не стал клониться к вечеру; раз и еще раз, палец на гашетке, а он сидит, скорчившись, посреди затвердевшей тишины, которую слегка слизывают собаки, телята и дальние гудки, колеблющиеся над рекой.

Около шести вечера, весь озябший, Ларсен засунул пули обратно в барабан, а револьвер — в нитяную кобуру. Снова надел пиджак и пальто и нажал на кнопку звонка, вызывая управляющего по технике. Заглянув в дверь со слегка усталым и спокойным видом человека, славно потрудившегося за день, Кунц остановился — Ларсен с опущенной головой расхаживал между окном и телефонным коммутатором, заложив руки за спину и приподняв одно плечо, на его лоб свисала приглаженная пальцами прядь. Недавнее религиозное разочарование свело на нет и без того не слишком глубокое уважение Кунца к Ларсену. Он зажег табак в трубке и приготовился слушать молча, заранее не веря. Ларсен приблизился, его голова оказалась у плеча Кунца и стала медленно подниматься. Кунц увидел его лицо — энергичное, твердое — и насторожился, заметив блеск глаз и старчески жестокую складку рта.

— Покупателей сюда, — сказал Ларсен. — Надо вызвать сейчас же этих русских и сказать им, что мы хотим продавать. Надо дать им понять, что много спорить о цене не будем. Главное, чтобы приехали поскорее, в любое время. Поняли? Я сам буду с ними разговаривать.

— Вызвать их я могу. Но вряд ли они приедут сегодня. Может быть, завтра утром…

— Зовите. И я прошу вас при этом присутствовать. Будем продавать. Но не больше, чем потребуется, чтобы были деньги на поездку в Санта-Марию и на поиски этого сукина сына. И еще — чтобы взять адвокатов для Петруса. Не знаю, просить ли вас, чтобы вы меня сопровождали, — все же необходимо, чтобы кто-то остался на верфи.

Кунц отрицательно качнул головой: на душе у него был покой, ни боги, ни люди его не интересовали, его примирял с жизнью проектируемый им бурильный молоток.

— Но если вы найдете Гальвеса, чего вы этим добьетесь? — попытался он выведать. — Вы его оскорбите, поколотите, убьете, а Петрус останется в тюрьме, и сюда пришлют кого-нибудь, чтобы нас выгнать.

— Об этом я мог думать раньше. Но с того момента, как пришло это письмо, даже как оно было написано, все переменилось. Всему конец или же наступает конец; единственное, что в нашей власти, — выбрать, каков будет этот конец.

— Как вам угодно, — ответил Кунц. — Сейчас вызову русских.

Итак, в тот же вечер, отправив на виллу Петруса записку с посыльным из «Бельграно», поглядевшись у себя в комнате в неверное зеркало — сперва как на незнакомого, потом как на чужое уже лицо умершего друга и наконец просто как на некое забавное подобие человека, — Ларсен с надменным и учтивым видом направлялся между двумя покупателями ко входу в ангар, освещенный издали фарами грузовика. Кунц шел впереди с двумя фонарями; повесив их внутри, он отступил к двери и больше не вмешивался.

Сидя на ящике, засунув руки в карманы пальто, Ларсен делал вид, будто заключает торговую сделку: он был немногословен, разъярен и полон решимости о цене не спорить. Покупатели бродили по ангару, порой то один, то другой поднимал фонарь, чтобы обследовать какой-нибудь угол, где царили тьма и холод. Они возвращались, волоча какой-нибудь предмет, и подтаскивали его в полосу света от фонаря, висевшего над головой Ларсена. Потом отходили на шаг и принимались скороговоркой, дуэтом выражать раскаяние в своем выборе. Ларсен с яростью поддакивал:

— Да-да, друзья. Вещь вся сгнила, проржавела, не действует. Взять за нее хоть песо — значит обобрать вас. Сколько предлагаете?

Он выслушивал цену, кивком соглашался и произносил ругательство: одно словечко, но во множественном числе. Когда проданного набралось на тысячу песо — сумму, которая, по его расчетам, ему требовалась, — Ларсен встал и предложил покупателям сигареты.

— Весьма сожалею, но на этом конец. Давайте деньги и погружайте. Квитанций не будет, и чеков фирма не принимает.

Кунц вошел забрать фонари и зашагал по пустырю, держа в каждой руке белый светящийся круг, немного наклонясь вперед, так как поднялся южный ветер. Дрожа от бешенства, Ларсен стоял у борта грузовика, мотор которого уже заводили, и видел, что Кунц погасил фонари у входа в домик.

САНТА-МАРИЯ-V

Так началось последнее посещение Ларсеном этого ненавистного города. Возможно, он во время поездки предчувствовал, что едет с ним прощаться, что погоня за Гальвесом — это всего лишь удобный предлог, притворство. Все мы, кто его тогда видел и мог узнать, нашли, что он постарел, подался, помрачнел. Но было в нем и нечто особое — не новое, а, напротив, старое, да позабытое: твердость, отвага, задор, свойственные прежнему Ларсену, тому, который явился в Санта-Марию пять или шесть лет тому назад со своими надеждами и неотвязной идеей.

Слегка неточно, слегка наигранно он изображал перед нами — и кое-кто из нас был способен это увидеть — давнишнего Ларсена, не укрощенного пребыванием на верфи. Да, тело и одежда поизносились, прядь на лбу поредела, чаще стали подергивания рта и плеча. Однако — и теперь мы в этом убеждены — было нетрудно заметить юношескую живость движений, походки, вызывающе и самоуверенно небрежных взглядов и усмешек. Мы — все те, кто имел возможность сравнивать, — могли бы понять, что, когда он в полдень или в сумерках проходил по площади, терпеливо отстукивая каблуками по гравию; когда влезал на табурет в баре «Пласы» — что-нибудь выпить, спокойно и всем напоказ, с неуловимой наглостью, исходившей не от его лица и не от его речей; когда на улице вежливо кого-нибудь останавливал, чтобы задать вопросы туриста — о новшествах и изменениях города; когда лениво располагался в зале «Берна», молчаливо соглашаясь с тем, что хозяин якобы его не узнает, и смотрел оттуда на нас без любопытства и с невозмутимой уверенностью, — во всех этих случаях мы должны были понять, что Ларсен вычеркнул нас из своего сознания, что ему удается сделать прощание безболезненным и легким, перенесясь на пять лет назад. Он находился в прошлом, в области, пределы которой мешали ему разобраться, кто мы, что для него представляем, короче говоря, каково положение вещей.

За два вечера — как многие видели — он посетил все кафе, все столовые и пивные города; решительным шагом спускался к берегу, бродил мимо загородных домов, где играли гитаристы и люди веселились, был словоохотлив и, очевидно, не торопился, щедро приглашая с ним выпить, обнаруживая ничем не замутненное приятие мира. Мы слышали, как он спрашивал про Гальвеса, про улыбающегося молодого, но уже лысого человека, которого ни с кем не спутаешь и не забудешь. Но никто не видел такого, или же не был уверен, что видел, или же не хотел ему указать.

Так что Ларсен, видимо, отказался от главной цели своей поездки — от мести — и третий день посвятил другой — не менее нелепой и неискренней задаче — посещению Петруса.

Тюрьма в Санта-Марии, которую все мы, жители города старше тридцати, продолжаем называть «казарма», представляла собою тогда новое белое здание. У входа стояла будка со стеклянными стенками и шиферной крышей, в которой торчал длиннейший шест со знаменем. Тюрьма — это всего-навсего расширенный полицейский участок, и теперь она занимает четверть квартала на северной стороне старой площади. В тот день тюрьма была еще одноэтажной, но вокруг уже громоздились мешки с цементом, лестницы и леса для строительства второго этажа.

Узников разрешалось посещать с трех до четырех. Ларсен сел на скамью на краю круглой площади с темной влажной зеленью — вымощена она была замшелыми кирпичами и окружена старыми, наглухо закрытыми домами с фасадами розового и кремового цвета, с решетками на окнах, с пятнами на стенах, более заметными при малейшей угрозе дождя. Ларсен смотрел на статую и на поразительно лаконичную надпись — «Браузен Основатель», под нею, среди зелени, журчал маленький фонтанчик. Куря сигарету на солнце, он рассеянно думал, что во всех городах, во всех домах, в нем самом есть уголок покоя и полумрака, этакая нора, куда люди прячутся, пытаясь как-то пережить навязанные жизнью трудности. Уголок отрешенности и ослепления, с надеждами на отсрочку, на чудесный, необъяснимый, всегда неожиданный реванш.

Точно в три часа Ларсен приветствовал синюю униформу за стеклом будки и, подойдя ко входу в «казарму», обернулся, чтобы еще раз взглянуть на невыразительных, смирных под белым зимним солнцем бронзовых человека и коня.

(Когда был открыт памятник, мы много месяцев обсуждали в «Пласе», в «Клубе», в более скромных общественных заведениях, за столом и на страницах «Эль Либераль» одежду, в которую скульптор нарядил героя нашего, «почти эпонима», как выразился в своей речи губернатор. Это выражение, видимо, было тщательно продумано: оно не говорило в явственной форме о переименовании Санта-Марии, но давало понять, что власти провинции могли бы поддержать в этом плане некое движение за перемены. Обсуждалось и осуждалось все: сапоги — за то, что испанские; куртка — за то, что военная; профиль Основателя — за то, что семитский; а фас — за жестокое, сардоническое выражение и за то, что глаза посажены слишком близко; наклон туловища — за то, что неуклюж; конь — за то, что арабский и нехолощеный, и, наконец, называли антиисторическим и нелепым расположение статуи — Основатель был обречен на вечный галоп к югу, он как бы возвращался с раскаянием на далекую равнину, которую покинул, чтобы дать нам имя и будущее.)

Ларсен очутился в прохладных, выложенных каменными плитами сенях и со шляпой в руке предстал перед письменным столом, за которым восседал в униформе метис с висячими усами.