К истории экономического развитие Голландии в XVI-XVIII веках: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как и в прошлом, больше всего пользы извлекла для себя из этой эмиграции промышленность, получившая новые стимулы к расширению и развитию. Французская промышленность в последние десятилетия, в особенности благодаря экономической политике Кольбера, достигла большого расцвета. Нидерландская промышленность лишь с трудом могла с ней конкурировать, и ей было чему от французской промышленности поучиться. Переселение гугенотов облегчало оживленные торговые связи между обеими странами, существовавшие всегда, несмотря на все те препятствия, которые французская торговая политика с давних пор ставила сношениям с Нидерландами. В один только Амстердам в 1681–1684 гг., еще до отмены Нантского эдикта, прибыло больше 2 тыс. гугенотов^{509}. Беженцы поселились также в Утрехте, Роттердаме, Дордрехте, Гертогенбосе, Гарлеме, Гронингене^{510}. Так как республика жила в мирных условиях, то иммиграция не ограничивалась теперь одними лишь западными провинциями, как 100 лет тому назад, когда положение в стране было непрочным. Теперь беженцы расселились по всей стране. 17 сентября 1688 г. штаты Голландии еще более расширили льготы, предоставленные иммигрантам в 1681 г. Отдельные города также объявили о предоставлении аналогичных льгот. Так, Гарлем 11 января 1687 г. обещал иммигрантам освобождение от городских акцизов на 3 года, что тотчас вызвало заметный приток беженцев^{511}.

Иммиграция в Нидерланды оказала влияние на самые разнообразные виды промышленности; вряд ли какая-либо отрасль промышленности осталась совершенно незатронутой ею. По сравнению с первой иммиграцией, за 100 лет до этого, влияние иммиграции XVII в. оказалось более многосторонним. Это соответствовало изменившимся с того времени экономическим условиям вообще, а также высокому развитию французской промышленности. Среди амстердамских иммигрантов наряду со специалистами в разных отраслях текстильной промышленности были многочисленные шляпники, рабочие шелковой промышленности, тесемщики, мыловары, позументщики, портные, перчаточники, парикмахеры, металлисты и оловянщики, бондари, литейщики, часовщики и игольщики, пуговичники, гребенщики, столяры, булочники, кожевники и ювелиры, свечники и вуальщики, аптекари и дубильщики и т. д.^{512}

Большое значение имело также переселение отдельных крупных предпринимателей, представителей специальных видов промышленности. Им всячески шли навстречу; городские власти особенно интересовались новыми видами промышленности. Гугенот Пьер Бай стал получать с 1682 г. очень значительные субсидии, но под тем непременным условием, что он устроит исключительно такие мануфактуры, каких до того не было в городе^{513}. В Амстердаме особенно покровительствовали представителям текстильной и шелковой промышленности; покровительство оказывали также ювелирным мастерским, шелковым мануфактурам, т. е. преимущественно промышленности предметов роскоши^{514}. В Амстердаме и Роттердаме стало процветать шляпное дело, так как в связи с иммиграцией шляпников штаты Голландии отменили налоги на вывоз шляп и, наоборот, повысили ввозные пошлины на шляпы^{515}. Важное значение иммиграция имела также для развития бумажной промышленности. Многие французские фабриканты бумаги, возобновили свое высокоразвитое производство в Нидерландах, так что голландская бумажная промышленность скоро затмила собою французскую.

Больше всего выгод извлек из этой иммиграции Гарлем. Здесь уже в 1666 г. возникла фабрика зеркал, в 1679 г. — стеклодувный завод, затем суконные, шелкоткацкие (тафтовые), чулочные, шапочные, потом тюлевые, нитяные и прядильные фабрики. Город быстро расцвел. В Дордрехте началось оживление в ювелирном деле, в суконной и нитяной промышленности. В Зандаме между 1680 и 1690 гг. возникли красильни и фабрики нюхательного табака. В Гауде в 1692 г. совет города стал выдавать суконщикам премии, которые в 1695 г. были даже увеличены^{516}. В Мидделбурге за период 1685–1698 гг. 227 французских беженцев получили право бюргеров; в том числе: 8 портных, 15 ткачей, 9 чесальщиков шерсти, 10 сапожников, 3 шляпника и т. д.^{517}. Иммиграция способствовала также большому развитию книжной торговли и типографского дела. Французские законы о цензуре оказали еще раньше заметное влияние на развитие этой отрасли в Нидерландах, теперь же широко развилось не только печатание французских книг, но и очень оживленная книжная торговля, которая принесла стране большую пользу в культурном, политическом и экономическом отношениях. До сосредоточения книжной торговли в Лейпциге Нидерланды были центральным пунктом этой торговли^{518}.

Хотя иммиграция гугенотов оказала, без всякого сомнения, сильное влияние на нидерландскую промышленность, тем не менее ошибочно было бы считать, что лишь иммиграции следует приписать возникновение настоящих мануфактур^{519}. Этому противоречит тот факт, что еще раньше существовал целый ряд предприятий фабричного типа[169] или в форме домашней промышленности, которые — входили ли они в цехи, или нет, — в отличие от индивидуальных ремесленных мастерских, считались полноценными мануфактурами. Как было указано выше, на текстильную промышленность. Лейдена гугеноты оказали лишь очень небольшое влияние. Правда, беженцам во многих случаях путем отмены отдельных цеховых ограничений предоставляли возможность более свободно заниматься своими промыслами, но нужно учесть, что затем эти ограничения частично вновь восстанавливались^{520}.[170]

18 июля 1709 г. штаты Голландии постановили признать за иммигрантами право натурализации. 17 марта 1710 г. Зеландия вынесла аналогичное решение, и все эти постановления 21 октября 1715 г. были подтверждены Генеральными штатами. По существу эти льготы являлись лишь официальным признанием прежних решений, после того как для гугенотов окончательно исчезла надежда когда-либо вновь вернуться на родину^{521}. Предоставление беженцам льгот часто вызывало недовольство местного населения, а порой чрезмерные притязания гугенотов делали их менее популярными в стране^{522}.

Важнее этих отдельных явлений были те новые виды промышленности, которые ввели беженцы и которые, казалось, открывали для Голландии перспективу превращения в индустриальную страну. Они побудили Голландию отказаться от старых принципов своей экономической политики, базировавшейся на свободной внешней торговле, и вступить на путь протекционизма. Зачатки этой политики можно проследить еще ранее. Уже в ставках конвойного и лицентного сборов 1625 и 1651 гг. можно было обнаружить протекционистские моменты^{523}; постепенно торгово-политические соображения выступили на передний план и вытеснили соображения чисто фискальные^{524}. Протекционистская политика Франции заставила Голландию около 1667 г. в интересах промышленности прибегнуть к торгово-политическим репрессивным мерам. С 1672 г. промышленность стала добиваться постоянного покровительства путем запрещения ввоза, но систематически эта политика не проводилась[171].

Политика Франции, боровшейся против нидерландской промышленности, а также стремление оказать покровительство промышленности, которая возникла или оживилась благодаря иммигрантам, побудили Нидерланды к мероприятиям, не свободным от протекционистских тенденций. Но промышленности, искусственно созданной на основе преходящей конъюнктуры, было невозможно в течение длительного времени противостоять конкуренции французской промышленности, работавшей на более широкой национальной базе{525}. Очень скоро выяснилось, что по качеству товары, произведенные новосозданной нидерландской промышленностью, уступают французским, в особенности шелковые, бархатные и другие дорогие ткани. Расцвет нидерландского ювелирного дела и производства парчи, позументов и т. д. являлся в меньшей степени результатом переселения беженцев, чем результатом чумы, которая свирепствовала в Марселе в 1720–1721 гг. и вызвала невыполнение сделанных там заказов и передачу последних Амстердаму. После прекращения чумы заказы стали вновь поступать во Францию, так как в Голландии производство обходилось значительно дороже{526}.[172] Нидерландские фабрикаты выделялись своей однородностью и солидностью, но ощущался недостаток в искусстве, которое было свойственно французам и которое делало их способными быстро приспособляться к изменчивости моды. Это полностью выявилось после того, как опять возобновились более свободные сношения с Францией. Выяснилось тогда, что созданная беженцами промышленность является в Нидерландах чем-то чуждым, что носители этой промышленности лишь с трудом сумели приспособиться к нидерландским условиям, что в Нидерландах промышленность эта поддерживается не ради нее самой, но в интересах торговли и ее расширения. Если оставить в стороне внутренний рынок, не слишком емкий для предметов роскоши, то промышленность эта своей репутацией была обязана именно развитой торговле, которая быстро обеспечила ее продукции хороший сбыт, что, в свою очередь, способствовало улучшению ее качества. Если в конце концов промышленность эта все же пришла в упадок, то объясняется это целым рядом причин. Здесь одновременно действовали как заграничная конкуренция, так и дороговизна жизни и высокая заработная плата в Голландии[173]. Дороговизна объяснялась главным образом возросшими после Утрехтского мира поборами, которыми стали облагаться не только ставшая менее прибыльной в то время торговля, но также и промышленность, в особенности же внутреннее потребление{527}.

Упадок не ограничился, однако, одними лишь новыми видами промышленности, основанными французскими гугенотами[174]; он охватил также ряд старых, коренных голландских отраслей, на которые иммиграция оказала свое влияние, выразившееся в том, что эти отрасли перешли к производству предметов роскоши. Как уже было указано, в упадок пришла, частично по причинам внутреннего порядка, лейденская текстильная промышленность, а также и промышленность Гарлема, где население сократилось с 60 тыс. в 1690 г. до 25 тыс. в 1754 г. В Энкхёйзене и Хорне имело место такое же уменьшение населения. В Энкхёйзене в 1632–1732 гг. были снесены 1290, а в Хорне в 1700–1760 гг. — 568 домов^{528}.[175]

Этот общий промышленный упадок приписывали тому, что в Нидерландах якобы отсутствовало широкое понимание народнохозяйственных вопросов, а также несчастному стремлению во всем подражать Франции и проводить у себя политику Кольбера, забывая при этом, что экономические мероприятия должны соответствовать особенностям различных стран. Для Нидерландов французские покровительственные законы не годились. Цель и задачу Нидерландов должна была составлять не промышленность, а всемирная торговля; искусственно насажденная промышленность должна была погибнуть, едва восстановятся нормальные экономические условия[176]. Новые виды промышленности носили временный, преходящий характер. Самое их возникновение было вызвано, упадком нидерландского экспорта во Францию в результате французской экономической политики; сокращение же экспорта, естественно, вызвало также уменьшение импорта из Франции, вследствие чего Нидерланды были вынуждены развивать собственное производство, а иммиграция гугенотов открыла для этого особенно благоприятные возможности. Все шло хорошо, пока продолжали существовать эти предпосылки и пока новые виды промышленности были конкурентоспособны. С восстановлением мира резко выступило противоречие между характером Нидерландов как торгового государства, всеобщего рынка и складочного места, где по самой низкой цене можно было приобрести любые товары, и их характером как индустриального государства, которое было склонно и вынуждено охранять свою промышленность искусственными мерами^{529}. Купец должен был сообразовываться с желаниями своих покупателей; он не желал, да и не мог заставить чужие народы приобретать преимущественно изделия нидерландской промышленности. Поэтому связь с искусственно поддерживаемой отечественной промышленностью оказалась для него обременительной и стеснительной. В результате новые промышленные предприятия стали постепенно исчезать.

В то время как старые виды промышленности, продукция которых благодаря беженцам улучшилась и модернизировалась, как, например, кожевенная, сахарно-рафинадная, производство буры, камфоры и свинцовых белил в Амстердаме, Роттердаме, Схидаме, Утрехте, Дордрехте и т.д., продолжали еще существовать, предприятия, производившие предметы роскоши, быстро сошли на-нет.

При этом обнаружилось такое положение денежного рынка, которое прямо противоречит интересам промышленности, имеющей прочные корни в стране. Без кредита производство шелковых и прочих материй не могло существовать, но денежный рынок видел для себя выгоду не только в туземной промышленности, но столь же и в иностранной. Шелковая промышленность Пьемонта, Италии и Франции легко получала на амстердамской бирже кредит на два года, Что оказывалось очень убыточным для местных фабрикантов вследствие повышения цен^{530}.

Во второй половине XVIII в., после того как прекратила свое существование большая часть созданных гугенотами новых видов промышленности, общий упадок охватил также остаток сохранившихся еще старых видов промышленности. Причину тому следует искать не в одной только промышленности, а также в вышеупомянутой эгоистической экономической политике городов, не разрешавших деревне принимать участие в промышленной деятельности. Промышленность, возможно, держалась бы более длительное время, если бы торговлю не притесняли в такой степени, если бы на нее не переложили налогового бремени, созданного всеми прежними войнами, что принесло большой вред этой самой важной отрасли деятельности. Предпринимавшиеся во второй половине столетия попытки задержать этот упадок, поддержать промышленность выдачей премий и другими льготами, а также путем научного инструктирования, посредством создания научных обществ — не могли более сдержать неумолимый ход вещей. Бесполезными оказались также постановления штатов Голландии, принятые ими в 1749 и 1753 гг., которыми был запрещен вывоз инструментов, особенно для шелкопрядилен, шерстяных и прядильных фабрик и т. д.; напрасным также оказалось постановление от 24 декабря 1751 г. о запрещении вербовки мастеров для заграницы. Всеми этими мерами нельзя уже было спасти от гибели шелковые фабрики и лесопильные заводы^{531}. Этим нельзя было добиться устранения германской текстильной промышленности, а также лесопильных заводов, созданных русскими и датчанами, начавшими непосредственную торговлю лесом с Пиренейским полуостровом.

Скоро в Голландии стали отдавать себе отчет в бесполезности для промышленности, вырабатывающей более дорогие изделия, даже таких мероприятий, как запрещение ввоза. Когда в Англии (где с основанной там шелковой промышленностью проделывали такие же опыты) в середине XVIII в. был запрещен ввоз иностранных шелковых товаров, то в Нидерландах, вопреки желанию фабрикантов, не последовали этому примеру, так как интересы торговли требовали свободной конкуренции.

Таким образом, нидерландцы в своем отношении к созданной или оживленной гугенотами промышленности остались как бы стоять на полпути. Вначале иммигрантов привлекали далеко идущими обещаниями, затем их стали лишать этих льгот, потом не оказали им против заграницы никакой защиты, в которой они нуждались. Сохранение льгот внутри страны не могло оказать существенного влияния на промышленность. В сфере же внешней экономической политики были проявлены нерешительность и колебания между интересами торговли и интересами промышленности. Политика, целиком направленная на покровительство промышленности, была чужда Нидерландам и должна была быть им чужда вследствие дуалистического характера их экономики.

Сомнительно, насколько верно утверждение, выдвигаемое в связи с судьбой, постигшей промышленность, основанную французскими гугенотами, будто нидерландцы вообще неприспособлены к фабричной промышленности: против этого говорит опыт более старых времен^{532}. В различных отраслях голландской промышленности уже в XVII в. господствовала мануфактура, например в роттердамской текстильной промышленности, а впоследствии — в сахарной. Высота заработной платы также не могла служить препятствием для развития мануфактурного производства[177]. Заработная плата составляла в средине XVIII в. 4 гульд. в неделю, т. е. была выше, чем в Англии и Франции^{533}.[178]^,[179] Но именно эта относительно высокая заработная плата привлекала многих рабочих из-за границы, особенно немцев.

Из коренных местных видов промышленности XVIII столетие пережили лишь отрасли, стоявшие в тесной связи с изготовлением жизненно необходимых для населения предметов или с продукцией колоний. К ним принадлежали: пивоварение, судостроение, сахарная и табачная промышленность, наконец, небольшая часть швейной промышленности, причем все это в сильно сокращенном объеме. Некоторые виды промышленности, получившие развитие в Голландии благодаря тому покровительству, которое оказывалось иммигрантам, переместились за границу и оттуда стали конкурировать с нидерландской промышленностью. Промышленность, оставшаяся в Голландии, не имела прежнего размаха; она вступила на путь подражания заграничной в таких размерах и с таким бесстыдством, что приходится буквально удивляться. Так как спрос на местные материи сильно пал, то начали прибегать к простой фальсификации, наклеивая на материи, изготовленные внутри страны, фальшивые ярлыки, и вывозили их во Францию как английские. Голландское полотно, упакованное и штампованное по французскому образцу, отправлялось на Кубу и в Порто-Рико. Только такими обманными средствами качественно ухудшившейся промышленности удавалось еще некоторое время держаться^{534}.

Пока в промышленном производстве господствовали цеховые статуты, они мешали как эксплоатации рабочей силы, так и мелочной конкуренции[180]. Иное положение создалось, когда в связи с иммиграцией цеховой строй стал давать трещины и в отдельных отраслях промышленности стала преобладать мануфактура. В лейденской суконной промышленности уже в первой половине XVII в. широкое распространение получил женский и детский труд. В Лейден прибывали дети из отдаленных местностей, даже из Льежа. Попечение властей ограничивалось вначале предохранением детей от жестокого обращения и запрещением нищенства^{535}. Принятый в 1682 г. с распростертыми объятиями в Амстердаме французский фабрикант Пьер Бай получил разрешение использовать в своих мануфактурах 240 детей, взятых из сиротских домов и домов призрения^{536}. Детский труд стал также правилом и в других предприятиях. В Роттердаме сиротский дом поставлял рабочую силу^{537}. С этого времени детский труд никогда более не исчезал из некоторых видов промышленности.

Рабочий день был продолжительным. Например, около 1661 г. в амстердамской суконной промышленности двенадцатичасовой рабочий день не был редкостью^{538}. Воскресная работа была частично запрещена, частично «на основе взаимной договоренности» допускалась^{539}. Работа была крайне непостоянна[181].

Производство в основном носило ремесленный характер и концентрировалось в мелких мастерских. Развитие машин находилось еще в начальной стадии. Лишь медленное усовершенствование машин и инструментов, введение сукновалки, катков и пр. привели к улучшению продукции; только в немногих отраслях (о них было сказано выше) внедрились мануфактурная организация труда и методы производства.

Заработная плата рабочих была в целом неплохой; за границей ее считали высокой^{540},[182] и неоднократно ею объясняли упадок голландской промышленности[183]. Конфликтов из-за заработной платы было сравнительно мало[184]. Власти в общем не вмешивались в конфликты. Лишь редко они выступали как посредники или примирители, например в 1672 г., когда в Лейдене вспыхнули волнения среди рабочих^{541}, или в 1717 г., когда бастовали подмастерья-суконщики^{542}. Рабочие этой отрасли вообще отличались непокорностью, и власти энергично боролись против тайных собраний, которые поддерживали эту непокорность^{543}.[185]

Беспрерывно возникали то в одном, то в другом месте волнения, которые большей частью объяснялись недовольством налогами или безработицей, а иногда также религиозными причинами. В общем вполне понятно, что в таком торговом городе, как Амстердам, классовые противоречия были менее значительны, чем в таком промышленном центре, как Лейден^{544}.

Жилищные условия бедного люда особенно ухудшились с середины XVII столетия, с увеличением численности населения. Явно неблагоприятное влияние оказал в этом отношении приток иммигрантов^{545}.[186]

Поразительно, как рука об руку с возраставшим благосостоянием страны усиливались явления, которые можно рассматривать как признаки упадка экономической жизни, а именно: нищенство, бродяжничество, бедность. Несмотря на наличие многих учреждений против бедности и праздности и даже применение принудительного труда^{546},[187] это зло никогда полностью не было искоренено. При ухудшении экономических условий в результате войн, вызывавших большую нужду, коммерсанты и судовладельцы жили за счет прежде накопленных капиталов, между тем как значительная часть трудящихся классов голодала. До того как стали практиковать повышение налогов, с тем чтобы на полученные средства организовать работу для безработных, власти в трудные времена предпочитали приостанавливать общественные работы. Так, в 1652 г., во время войны с Англией, власти прекратили постройку амстердамской ратуши^{547}. Лишь с 1672 г., когда нужда стала все более и более расти, были приняты некоторые меры попечения о бедных^{548}.

В случаях крайней нужды, в особенности продовольственного характера, принимались общественные меры. Амстердам при этом показал, что в борьбе с такими бедствиями хозяйственный опыт его правителей может принести пользу обществу. Так, в 1623, 1629, 1630 гг. при остром недостатке зерна городские власти заблаговременно втихомолку скупили много зерна и затем продавали его булочникам. Город при этом понес денежные убытки, но ему зато удалось воспрепятствовать повышению хлебных цен{549}. Чтобы предупредить запрещенную скупку зерна, в 1623 г. по примеру 1595 г. пород обязал каждого торговца — горожанина или иностранца, — который продавал зерно в Амстердаме, сообщить городским властям место, где хранятся его запасы зерна, а также цену, по которой он предполагает продавать или уже продал свое зерно. Торговец был связан этой ценой и обязан был продавать свое зерно по этой цене в розницу. Таким путем стремились удерживать цену зерна на каком-то среднем уровне и не допускать вздувания цен. Несмотря на собственную нужду, Амстердам снабжал тогда своими запасами окрестности. Хуже всего было положение в 1630 г.[188]. Пришлось прибегнуть к запрещению винокурам и пивоварам потреблять пшеницу и рожь; хлеб стали выпекать из смеси ржи, ячменя и бобов. Однако даже тогда не хотели препятствовать свободной торговле; поэтому Амстердам противился планам штатов Голландии о введении твердых цен, так как такая мера имела бы своим результатом утечку зерна в другие города. Амстердам вообще скупал зерно, даже в тех случаях, когда в этом не было нужды, причем всегда по рыночным ценам. Слишком велико было уважение к частной собственности, чтобы предпринять шаги, которые могли бы рассматриваться как давление на цены. Поэтому к спекулянтам зерном по большей части относились весьма снисходительно. Лишь когда нужда стучалась в двери, предпринимали меры против скупки зерна. Еще в 1662 г. хлеб продавался менее обеспеченным слоям. Им выдавались боны, по которым булочники продавали хлеб по более низкой цене. Непосредственная скупка зерна городом привела во всяком случае к ломке монополии торговцев зерном, однако без какого-либо нарушения самой торговли[189].

5. СУДОХОДСТВО

Значение судоходства для нидерландской экономики трудно переоценить. С конца средневековья судоходство составляло основу могущества Нидерландов; судоходство создало нидерландцам славу народа мореходов. На судоходстве покоилось также политическое значение Нидерландов, которое, правда, удержалось сравнительно короткое время, но было столь велико, что эта маленькая страна могла померяться силами с такими великими державами того времени, как Испания, Англия, Франция. Когда же военно-морское могущество Нидерландов пришло в упадок, его место заняла власть денег и кредита.

В деле установления своего морского могущества голландцы в одном пункте отличались от англичан. Они относились отрицательно к простым пиратским рейсам, которые еще в XVI в. вели англичане. Они с самого начала преследовали преимущественно экономические цели; морское могущество им нужно было для торговли и судоходства. Правда, голландцы, так же как и англичане, неохотно отдавали обратно то, что раз захватили. В 1626 г. венецианский посол писал, что «в их сердцах материальный интерес действует, как жестокий тиран»^{550}.

Надежные данные о размерах нидерландского торгового флота в более далекие времена отсутствуют. Поэтому приходится ограничиться одними косвенными оценками[190]. Около 1607 г. в одном документе, по-видимому дюнкеркского происхождения, число крупных судов, плававших в Балтийское море, исчислялось в 800 и более мелких — в 2200; далее, 2 тыс. судов плавали в Испанию и в Средиземное море; в рейсах в Ост-Индию ежегодно принимали участие 7 кораблей, в Бразилию — 15, в Россию — больше 20; в общем, около 3 тыс. судов грузоподъемностью каждое в среднем в 120 ластов. Сюда надо еще прибавить около 3000 рыболовных судов^{551}.[191] Цифры эти, возможно, преувеличены, возможно также, преуменьшены, но в целом они во всяком случае не очень далеки от истины. Не преувеличенной представляется и цифра вышеупомянутого документа в 180 тыс. чел., занятых в судоходстве, включая плотников, столяров, парусных мастеров и пр. Для середины XVII в. число моряков оценивалось в 250 тыс. В целом для этого времени правильной будет цифра в 22 тыс. судов и 240 тыс. моряков^{552}.[192] Данные одного венецианского посланника от 1618 г. о 2 тыс. морских судов, 600 военных судов и 3 тыс. судов внутреннего транспорта являются неполными и совершенно не учитывают рыболовные суда^{553}, между тем как количество последних было очень значительным. В 1610 г. Генеральные штаты оценивали число судов для лова сельди в Северном море в 20 тыс.^{554}. При всех разногласиях в оценках большие размеры нидерландского торгового и рыболовного флота не подлежат никаким сомнениям. Этот флот никогда не возбуждал бы столько зависти у конкурентов, в особенности у англичан, если бы его численность, распространение по всем морям, его преобладание не являлись слишком очевидным фактом. Стоит только для этого обратить внимание на одну область, в которой господствовали нидерландцы, — на Балтийское море. За период в 80 лет, с 1578 до 1657 г., о котором у нас имеются вполне точные данные о движении через Зунд, число нидерландских судов, проходивших пролив, составляло почти всегда свыше 50% всех судов[193]. Это можно видеть из следующей таблицы:

Относительно высокий удельный вес нидерландского судоходства можно установить также и для многих портов. Так, в 1625 г. одна треть всего гамбургского судоходства, а именно 896 судов, приходилась на суда, направлявшиеся в Нидерланды, хотя, вообще говоря, национальную принадлежность этих судов трудно точно установить^{556}. Общее число нидерландских судов, плававших в Средиземном море, составляло в 1619 г. 200.^{557}

[169] Централизованные мануфактуры. — Прим. ред.

[170] В Амстердаме уже в 1690.г. были отменены некоторые важные льготы: освобождение от акциза и гильдейского права (Berg, 74, 196).

[171] См. также ниже, гл. 8.

[172] Чумой в южной Франции объясняли также чрезвычайный расцвет текстильной промышленности Вервье (Renier, Histoire de Tindustiie drapiere, 50).

[173] О «высокой заработной плате рабочих в Голландии» того времени можно говорить лишь в сравнении с Германией, где заработная плата была еще ниже. — Прим. ред.

[174] На иммиграции после Утрехтского мира (Berg, 73) мы не будем здесь подробно останавливаться.

[175] Численность населения в 60 тыс. чел. представляется нам слишком высокой; см. выше, стр. 47 и сл.

[176] В этом месте, как и в некоторых других, Бааш повторяет свою мысль о том, что Нидерландам самой природой предопределено оставаться чисто торговой страной и что нидерландская промышленность всегда носила искусственный характер. Подобные взгляды высказывались еще в XVII–XVIII вв. представителями нидерландской торговой буржуазии. К. Маркс неоднократно отмечал реакционность такого рода взглядов и выражаемой ими политики. Так, говоря об истории Англии, Маркс указывает, что торговое сословие и торговые города являются политически реакционными и в союзе с земельной и финансовой аристократией выступают против промышленного капитала (см. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XIX, ч. I, стр. 355. Прим. 46). В ряду причин упадка промышленности в Голландии Бааш не формулирует важнейшей из них — засилья торгово-ростовщического капитала, — хотя ряд ценных фактов, приводимых им, подтверждает это положение. — Прим. ред.

[177] В данном случае Э. Бааш сам опровергает свои ошибочные утверждения, будто высокая заработная плата являлась причиной экономического упадка Голландии. — Прим. ред.

[178] Рringsheim (стр. 53), считает цифру в 4 гульд. преуменьшенной.

[179] Утверждение автора неправильно, ибо он не принимает во внимание дороговизны продуктов питания в Голландии и сравнивает зарплату лишь в ее денежном выражении. Реальная зарплата в Голландии была значительно ниже, чем во Франции и в Англии. — Прим. ред.

[180] Это не означает, что средневековый ремесленник и купец заботились лишь о своем пропитании и не стремились к получению прибыли. Против такого взгляда выступил Below (Probleme, 410 и сл.).

[181] О положении рабочих см. Вступительную статью. — Прим. ред.

[182] Заработная плата амстердамских рабочих суконной промышленности составляла в 1648 г. 18 штиверов, в 1661 г. — 18–21 штивер, в 1682 г. — 24 штивера в день.

[183] См. прим. ред. на стр. 118 и 152. — Прим. ред.

[184] Автор, как типичный буржуазный историк, старается затушевать классовую борьбу в капиталистическом обществе. Но даже немногочисленные факты, приводимые им в дальнейшем, опровергают его тезис об отсутствии классовых конфликтов в капиталистической промышленности Голландии XVII–XVIII вв. Столь же нелепыми являются рассуждения Бааша о «прирожденной лености» и других национальных пороках, якобы присущих голландцам вообще. В русском переводе соответствующие места пропущены. — Прим. ред.

[185] Kernkamp, Droogscheerders-Synode, 285 и сл., 288, указывает, что в 1791 г. начались волнения среди подмастерьев винокуренных заводов; в следующем году пришлось даже применить военную силу (van Riemsdijk, 149 и сл.).

[186] Резкое ухудшение жилищных условий народных масс в Голландии в XVII–XVIII вв. объясняется отнюдь не приростом населения и не притоком иммигрантов, а развитием капиталистической мануфактуры. Прогрессирующее обнищание рабочего класса является одним из законов развития капиталистического общества. См. В.И. Ленин, Соч., т. XVI, стр. 212-213. — Прим. ред.

[187] Венецианский посол уже в 1610 г. упоминает о принудительных работах для праздношатающихся (Biok, Rel. Ven., 38); затем об этом же он писал в 1618 г. (стр. 122). О работных домах см. Haller, 50.

[188] Сильное сокращение подвоза из Прибалтики можно видеть из приведенной ниже, в гл. 8, таблицы.

[189] Bunk, 108, несправедливо порицает эту предусмотрительную хлебную политику города, которая не имела ничего общего со свободной торговлей или протекционизмом. Против этого мнения Бюнка выступал Ungеr (Graanhandel, 481 и сл.).

[190] Vogel, Europ. Handelsflotten, 331, считал, что в 1470 г. водоизмещение флота Нидерландов составляло 30 тыс., в 1570 г. — 116 тыс., в 1670 г. — 284 тыс. ластов (по 2 т.).

[191] Блок считает цифру в 3000 рыболовных судов слишком высокой, равно как и цифру в 2 тыс. судов для плавания в Испанию и в Средиземное море и, наоборот, низкой — 7 судов для Ост-Индии (5 голландских и 2 зеландских).

[192] По решению Генеральных штатов от 1638 г. Вест-Индская компания была обязана совершать «регулярные рейсы» между Голландией и Бразилией (стр. 297).

[193] По одному английскому источнику от 1662 г., нидерландское судоходство на Балтийском море обладало в то время 4 тыс. судов, причем каждое судно имело экипаж в среднем 1.4 чел. Всего в Нидерландах насчитывалось 211 980 моряков. Japikse (Veiwikkelingen, 304, прим. 2) считает цифру в 4 тыс. кораблей слишком высокой. Kernkamp (Sleutels v. d. Sont, 228) для 1645 г. принимал цифру в 650–700 судов. Bosse (стр. 87 и сл.), приводит данные о частых визитах голландских кораблей в норвежские порты в. XVI–XVII вв.