— А ведь в сущности я очень гармоничный человек, — прошептала она. — И если бы вы знали, как я люблю симметрию! Вот посмотрите хотя бы на мои герани на окне. Как они стоят, одна слева, другая справа. Полная симметрия. Нет, поверьте мне, я только с виду такая. Только с виду.
Тут она положила руку на его колено, и ему показалось, что ее необычайно проникновенный взгляд прожигает ему мозг.
— И я всецело стою за брак, за совместную жизнь, — совсем тихо и немного смущенно проговорила она.
— Ради симметрии? — вырвалось у него.
— Ради гармонии, — мягко поправила она его, — ради гармонии.
— Да, конечно, — сказал он, — ради гармонии.
Он встал.
— Как, вы уже уходите?
— Да, я… да, пойду.
Она проводила его до дверей.
— Я ведь совсем, совсем не такая, как с виду, — снова начала она.
«Э, да что там, — думал он, — нос же тебя выдает. Он пришит к тебе, как разоблачение». А вслух он сказал:
— А на самом деле вы — как эти герани, так я вас понял? Сплошная симметрия, верно?
И он стал спускаться с лестницы, не оборачиваясь.
А она стояла у окна и смотрела ему вслед.
И она увидела, как он остановился внизу и вытер лоб платком. Раз, другой. Но она не видела, как он усмехнулся при этом, с каким облегчением. Этого она не видела, потому что глаза ее заволокло слезами. А герани — тоже загрустили. Во всяком случае, печален был их аромат.
Под вечер
Дом бы высокий, узкий и серый. Она остановилась и сказала:
— Вот.
Он посмотрел на нее. Лица уже тонули в предвечерних сумерках, и он видел лишь бледный овальный диск. Потом она сказала:
— Да.
Связка ключей у нее в руке приглушенно звякнула. Словно засмеялась.
Тогда молодой человек сказал:
— Теперь я знаю, это Катариненштрассе. Благодарю вас.
Взгляд ее бесцветных студенистых глаз за толстыми стеклами очков был устремлен на светлое пятно его лица.
— Нет, — ответила она. Ее глаза смотрели на него как-то тупо. — Здесь я живу. Это не Катариненштрассе. Я живу здесь. — Связка ключей снова тихонько хихикнула.
Молодой человек удивился:
— Не Катариненштрассе?
— Нет, — прошептала она.
— Да? Но что же мне здесь делать? Бог мой, мне же надо на Катариненштрассе! — Он произнес это очень громко.