— Господин Тилев, — сахарной улыбкой с сиропом в голосе приветствовал его бармен, — ваша фура уже в подземном паркинге, ждет вас… Все вас там ждут, я им сказал, что обычно, — он понизил голос на «обычно», словно произнес буддистскую мантру, — вы приходите с десяти часам.
— Какая фура? — от неожиданности резко спросил Боян.
— Как это «какая»… ваша, с «Мальборо», — Жан шаловливо погрозил ему пальцем. — А вы хитрец, господин Тилев.
Боян почувствовал, как у него подкосились ноги, влажные газеты обмякли в руке. Он с таким нетерпением, так отчаянно ждал этого часа, что оказался к нему не готов.
— Ваш кофеек, — бармен пододвинул к нему чашечку дымящегося кофе, — ну, вы и хитрец…
Боян маленькими глотками выпил горький напиток, пытаясь собраться с мыслями, которые разбегались, как разыгравшиеся дети. «Значит, все это правда, — сказал он себе. — Как ни странно, все оказалось правдой». Задержал взгляд на циферблате своих советских часов и машинально их завел.
— Как мне пройти в подземный паркинг, Жан?
— Спуститесь лифтом на нулевой этаж, — ответил бармен, окрыленный его доверием, — а потом налево.
В подвале на него пахнуло подземельем, прошлогодним холодом, плесенью, свежевыстиранным бельем и дорогим стиральным порошком. Прислонившись к тележке с постельным бельем, у стены хихикали две пухленькие горничные. Юбчонки у них были коротковаты, попы вызывающе обтянуты, «ну и что», — смущенно окоротил себя Боян. И дал себе отчет, что замечает все подробности, но думать не способен. Он остановился, выкурил полсигареты и почувствовал себя еще хуже. Свернул налево в длинный коридор, одна из ламп дневного света мигала, издавая идиотский скрипучий звук. «Нужно позвонить Марии», — сказал он себе и тут же вспомнил, что она сейчас на работе, да и чем она могла бы ему помочь. Перед тем, как войти в гараж, он поправил на себе галстук, одернул пиджак. Следовало выглядеть солидным бизнесменом.
Огромное помещение было полутемным, промозглым и тихим, по нему гуляло эхо. В гараже стояло несколько грузовичков, припаркованных «сикось-накось», два внушительных Мерседеса, а у самого входа возвышалась фура, крытая серым непромокаемым брезентом. Вокруг нее с десяток крупных мужиков нервно дымили сигаретами, издалека он увидел, что все они — арабы. Боян подошел к кабине и снова поправил на себе галстук. За рулем сидел плешивый шоферюга в толстой засаленной куртке, казалось, сшитой из того же брезента, что и чехол на фуре. Он мрачно, как-то скандально, ухмыльнулся, блеснув золотым зубом.
— Ты Тилев? — хмуро спросил шофер.
— Я господин Тилев, — довольно резко и неожиданно для себя окоротил его Боян, но голос ему изменил, дав петуха.
— Давайте, разгружайте уже, подписывайте и отпускайте меня, а то я со вчерашнего вечера сижу в этом ледяном погребе. Жена заждалась, чтоб я ее трахнул.
— Что подписывать? — Боян испугался, что его заметная неуверенность перерастет в панику.
— Это ж ты — «Юнион табако»? — шоферюга выпрыгнул из высокой кабины, стянул с сидения свой ученический портфель и вытащил пачку документов. — Нужно заполнить таможенную декларацию.
Боян взял бумаги и попытался их читать, но буквы сливались у него перед глазами, он ничего не мог понять, в глазах защипало от подступивших слез.
— Но здесь написано «дамские прокладки», — просипел он пересохшим горлом.
— А что ж еще? — шофер глянул на него с восхищением, как Жан, словно хотел сказать: «Ну, ты и жук, вот только не надо морочить мне голову!» — Эти ж прокладки на ощупь в упаковках — как сигареты, и вес такой же. Не «гвозди» же им писать или рельсы, ну?
Он слюнявил средний палец и перелистывал им бумаги, а указательным показывал Бояну, где ставить подпись. Затем перегнул всю пачку документов, сунул их в конверт в пятнах машинного масла и протянул ему.
— Давай, Табако, разгружай товар, мне — сто долларов и адью, жена уже ждет, тепленькая.
Боян почувствовал, что земля уходит из-под ног: каждое утро он брал с собой по пять левов — один на газеты и четыре — на два горьких кофе в баре у Жана. Заметив его смятение, один из арабов подошел к ним, вынул мятую стодолларовую бумажку и сунул ее в карман плешивому.
— Это от нас, господин Тилев, не надо тревога. Вчера говорить с господин Хури в Бейрут, не беспокойся, все будет о’кей!
Арабы занялись делом — здоровые веселые парни с легкостью сгружали «дамские прокладки»: двое подавали их из кузова фуры, а остальные принимали ящики внизу, с каким-то особым, типично восточным придыханием, аккуратно складывая их друг на друга. Гора угрожающе росла, чуть покачиваясь от каждой новой коробки, и Боян отступил несколько шагов назад. У него возникло чувство, что перед ним вершится некое таинство, опасный и многозначительный ритуал, который доведет его до инфаркта. Перед тем, как его окончательно сковал холод (он уже проник в тело через тоненькие подметки), он сумел вспомнить туманные наставления Тони Хури о том, что полная фура вмещает сорокафутовый контейнер с сигаретами, что в одной упаковке — десять блоков сигарет, но забыл, сколько именно этих дурацких упаковок там должно быть. Где-то в таможенной декларации эта цифра должна была значиться, но у него не было сил искать ее в конверте с жирными пятнами. А кроме того, он боялся, что упаковки «дамских прокладок» и сигарет чем-то неуловимо отличаются. Приходилось довериться ливанцам, он так и сделал. Не потому что это было разумно, а потому что так было проще. Шофер, высунув из кабины блестящую, как медный лист, голову, игриво крикнул: «Чао!» и бросил его на произвол судьбы, торопясь к жене, чтобы исполнить свой супружеский долг.
И наступило самое мучительное и страшное испытание из всех, выпавших на его долю. Каждый ливанец отсчитывал свои упакованные в оранжевую бумагу ящики, подходил к нему, обдавая запахом экзотических пряностей, подносил к его носу калькулятор и со скоростью в ужасе убегающей мыши выщелкивал ему какие-то цифры, доставал пачки стодолларовых купюр и аккуратно складывал их у ног Бояна прямо на бетонный пол. Бояну не во что было их складывать, и один из арабов, безобидно сплюнув, подарил ему брезентовую торбу, в которой держал инструменты для пикапа — бесформенную, продранную, похожую на солдатский вещмешок. Более шести часов Боян считал деньги, ни разу подсчет не сошелся с первой попытки, выходило то больше, то меньше положенного, он начинал с начала, парни терпеливо ждали, переглядываясь при виде его неопытности и неловкости. В это же время в гараж въезжали и выезжали машины, все сидевшие в них казались ему подозрительными, мысль о том, что он здесь один и полностью беззащитен, что ему придется пересечь это подземелье, доводила его до дрожи, пальцы коченели от холода. У Бояна потек нос, моментально промок носовой платок. К обеду он был уже совершенно болен.
Купюры были совсем не такие, какие ему вручил Тони Хури. Засаленные мятые бумажки, впитавшие надежду и алчность, они издавали стойкий запах мошенничества и вынужденной бережливости. Опыта у Бояна не было никакого, мелькнула мысль, что часть (а может, даже все?) могли оказаться фальшивыми, ужас мутил разум и кидал его в жар, словно он залпом выпил грамм двести водки. Он тысячу раз проклял себя за то, что принял предложение Генерала, с тоской и умилением вспоминал уют своей фотолаборатории, надежную зарплату и наманикюренные ногти кассирши из министерства. «За что мне все это? — в очередной раз задал он себе этот проклятый вопрос. — Я ведь не такой, я только делаю вид, что такой…» Температура поднялась, он весь горел. Обрушившаяся на него ответственность его придавила и расплющила, усиливая чувство вины перед Марией. «Господи, я сошел с ума, что же я натворил?!» — терзался Боян. Недоверчивые, безразличные и строптивые, купюры липли к пальцам, его судорожные вздохи арабы принимали за раздражение. Наконец, эта мука окончилась, и он сунул последнюю пачку в лоснящийся вещмешок.
— Вы медленно считать, — без тени упрека заметил ливанец, который сунул стодолларовую бумажку шоферюге, сейчас он остался последним. Вероятно, на улице смеркалось, потому что в подземном паркинге стало совсем одиноко и темно. Боян качнул брезентовой торбой и спросил скорее себя:
— А если они фальшивые?
Ливанец как-то странно взглянул на него, в его хитрых глазах мелькнула грусть.
— Тони Хури — мой босс и друг. Фаттих, — он ткнул себя в грудь, — ловкий, как черт, но не обманет. Ваши болгары с Магуры… они обманут.
— Ох, боюсь я… — терзаясь, вздохнул Боян.