Разруха: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Знаковый роман Владимира Зарева

Владимир Зарев (р. 1947) написал восемнадцать книг, десять из которых — романы. В их числе — знаменитая трилогия «Бытие», «Исход» и «Закон» — семейная сага, в которой писатель предстал продолжателем лучших традиций национальной эпической литературы. На страницах этих книг воссоздано более ста лет болгарской истории, и каждая дает основание литературным критикам сравнивать силу и мощь «магического мира автора» с произведениями Гарсиа Маркеса, Томаса Манна, Михаила Булгакова. Необыкновенная читательская популярность саги способствовала созданию по роману «Бытие» телевизионного сериала «Древо жизни», также ставшего культовым.

Более двадцати лет Владимир Зарев является главным редактором журнала «Современник» («Съвременник»), на страницах которого публикуется болгарская и переводная литература. Он лауреат многих отечественных и зарубежных литературных наград, в том числе, Большой премии имени Ивана Вазова.

Произведения Владимира Зарева переведены на иностранные языки, изданы в Германии, Австрии, США, Чехии, Польше, Венгрии, Румынии, Турции и Хорватии. Российский читатель знаком с его творчеством по роману «День нетерпения» и психологическим детективам «Гончая» и «Гончая против Гончей».

Роман «Разруха» (2003) по праву можно назвать знаковым и для самого Владимира Зарева, и для болгарской литературы в целом. Книга продолжает пользоваться заслуженной славой. По ее мотивам снят одноименный художественный фильм.

Успех романа «Разруха», также выстроенного в традиции эпического повествования, зиждется на важных «посланиях» о нашей исполненной драматизма современности, которые это произведение адресует широкому кругу читателей, а также на разнообразии живых и запоминающихся героев, вовлеченных в события новейшей истории Болгарии. В повествовании переплетаются две основные сюжетные линии и биографии двух протагонистов — писателя Мартина Сестримского и бизнесмена Бояна Тилева, раскрываются механизмы превращения политической власти (с начала перестройки в Болгарии в 1989 г.) во власть экономическую, лишенную моральных устоев.

Панорама переходного периода с присущими ему общественными потрясениями, взлетами и падениями, драматизмом безвременья и изломами человеческих судеб воссоздана с публицистическим пафосом и глубоким психологизмом.

Книга Владимира Зарева была встречена с большим интересом в Европе, особенно в Германии, номинирована на престижную премию «За европейское взаимопонимание» на Лейпцигской книжной ярмарке, а сам автор назван «болгарским Бальзаком». Газета «Франкфуртер альгемайне цайтунг» писала: «Ожидалось, что большой роман об эпохе перемен появится в Польше, Венгрии или Чехии, а он был написан в Болгарии».

Мы убеждены, что роман «Разруха» не оставит безразличными и российских читателей, ибо испытания, психологические и социальные проблемы, вызванные демократическими переменами в России и Болгарии, сколь различны, столь и сходны, и определяют в известной степени наше общее сложное совместное бытие.

РАЗРУХА

Часть первая

Жара была невыносимой. Духота всасывала меня и дурманила, надгробный камень, рядом с которым я стоял, обжег мне ладонь. Вокруг расселась стая бездомных собак. Отупев от голода и лени, они ждали конца похорон, чтобы подъесть ритуальные приношения с могильных плит. Причудливая внешность дворняг — результат случайного спаривания — отражала всю причудливость природы. Подзаборные шавки с вытянутыми туловищами и короткими лапами, виноватым взглядом и бесформенными ушами, уродливые, неотделимые от всеобщей нищеты, они кормились человеческой скорбью. Солнце высвечивало пронзительную заброшенность Малашевского кладбища: горестно склонившиеся плакучие ивы, сломанные скамейки и фонари, надгробные плиты с выломанными рамками портретов, разбросанные ветром пластмассовые стаканчики и бумажки — весь этот хлам в месте последнего упокоения, где торжественную скорбь подменила безразличная усталость. Два попа, нещадно фальшивя, гнусавили «за упокой», потея в своих вылинявших рясах. Мне казалось, что мама тоже потела в своем костюме «на выход», который не надевала лет десять, потому что ей некуда было его надеть, вот разве что в последний путь. Драпировка фанерного гроба съехала набок, грим на ее лице размазался, у нее был несчастный вид человека, умоляющего, чтобы его, наконец, оставили в покое. Я старался ни о чем не думать, пытался раствориться в своем страхе, но не мог. Глаз впитывал все детали, они взывали ко мне, притягивали мое внимание и вынуждали меня здесь присутствовать.

Похоже, жизнь наша состоит из деталей, и чтобы воспринять их и осмыслить, мы должны их забыть. А то, что не забываем, скорее всего, придумываем сами. Жизнь исполнена деталей и подробностей, забвения и наших выдумок, которые мы наивно считаем воспоминаниями. Человеческое существование — ни что иное как ожидание того, что должно случиться и что потом мы должны забыть, чтобы приукрасить и наделить разными смыслами. Воспоминания — это наше додумывание себя, стремление, вцепившись, задержаться в них, прибавив свою интеллигентность и грусть. Остальное — лишь биологическое перетекание, растворение во времени…

Я задыхался от жары, чувствуя, как моя телесная жидкость закипает под черным костюмом умеренно плотной ткани, такой, чтобы костюм можно было носить и зимой, и летом. Я вспотел, и если бы меня кто-нибудь лизнул, наверное, оказалось бы, что я соленый. С дезодорантом я переборщил, запах «Жилет» смешивался с вялыми вздохами, с приторным ароматом увядающих цветов и страха. Я боялся мамы, боялся выражения строгости и безвозвратной отчужденности на ее лице, которое отнимало ее у меня навсегда. В это застывшее утро, такое неподвижное, что любое движение требовало неимоверных усилий, а каждое усилие вызывало головокружение, я выплакивал свою потерю обильным потоотделением. Моя привязанность к маме была почти болезненной, но скорби я не испытывал, потому что не скорбел и о себе. Смерть любого близкого человека — часть нашего постепенного умирания. Со смертью любимого человека что-то погибает и в нас самих, часть нашей любви, взаимной привязанности и чувства защищенности. Остается пустота, которую ничем не заполнить. Как выломанная доска в заборе, предназначенном для того, чтобы нас защищать и скрывать от чужих глаз. Когда мама затихла навсегда в той гнусной больнице, где не хватало денег даже на простыни и лекарства, все подробности окружавшего меня мира улетучились. Пришлось их додумывать. Кто-то спустил воду в общем туалете, мамины тапки нелепо торчали на ее ногах, а ее уже не было. Меня охватило нечеловеческое одиночество. Я посмотрел в окно, но там было только небо. Вылинявшее, протертое до дыр небо обрушилось мне на плечи.

Мысли продолжали течь, добивая меня окончательно. Я не смел даже вздохнуть, потому что выпил две бутылки пива «Мужик в курсе» в маленьком баре Иванны и еще одну на остановке у кладбища. Жена, чуть прижавшись, шепнула мне в липкое ухо:

— Как ты мог, как мог…

— Что? — спросил я.

— Ты ведь пил.

— Я горюю о маме, — попытался я выкрутиться.

— С самого утра… в такой день…

— Я горюю о маме, — повторил я, не испытывая горя. Я боялся ее полуоткрытых глаз, которыми она, казалось, смотрела на меня, восковой застылости ее хрупкого тела, смущающего факта, что ее уже нет, в то время как она была перед глазами. Меня настигли смрад и нищета Малашевского кладбища, долготерпение уличных псов, выкусывавших блох, все угнетающие подробности, заставлявшие меня превратить это мгновение в воспоминание. Несколько бабулек-соседок, последних живых маминых подруг, тихо всхлипывали, сжимая в искривленных пальцах носовые платочки и утирая ими слезы — они плакали о себе. Это поучительно — ходить на кладбища, ведь только в этом месте последнего упокоения человек понимает всю преходящесть жизни, ее бессмысленность, понимает свою суетность и ничтожность своих глупых амбиций. Жизнь — невероятный мускул, но смерть — невероятное терпение.

— Она улыбается… — прошептала жена.

— Всего бутылка пива, — ответил я, — у Иванны.

— Так спокойно улыбается…

— Да и ту я не допил…

Кадило в руках плешивого попа позвякивало, как цепь, тянущийся вверх аромат ладана совсем сгустил воздух, сделав его невыносимым. Мама была неверующей, но, удрученная нищетой похорон, самых дешевых из всего, что мог нам предложить «Спокойный сон», Вероника настояла на христианском обряде. Агент перелистал перед нами каталог, начав с помпезных гробов с медными уголками, величественных и блестящих, как рояль, затем с плохо скрытым разочарованием, утирая пот со лба, перешел на холодно-вежливое обращение к Веронике «прекрасная госпожа». «Мы настаиваем, чтобы было два священника, — сказала жена, — людей будет не много, но священников должно быть два».

Босая цыганка с младенцем присела поодаль и закурила сигарету, глядя на нас, но не видя смерти. Выжидала, когда можно будет попросить милостыню у скорбящих. А может, как уличные псы, ждала, когда мы уберемся, чтобы собрать с ближайших гробов заветрившуюся поминальную кутью в мисочках. К рясе одного из попов прилип репей. И он видел не таинство смерти, а открытые бутылки с вином. Удивительно, как много вещей замечает человек, когда не придумывает подробности, как это предполагает буддизм, а погружается в пустоту. Наверное, пустота — это вечная жизнь, поскольку она — вечная смерть. Меня пронзили острая боль и страх. Я вдруг понял, что боюсь себя и своей жизни. И испытал дикое желание поговорить о политике и выпить еще одну бутылку «Мужик в курсе» в утробной прохладе кафе Столичной библиотеки.

— Не одну, не одну… — шептала жена, утирая полившиеся градом слезы.