— Так я и знала… ты такой же, как все, — пророчески изрекла Камелия. — А Вероника меня убеждала… она мне такого наплела, твоя Вероника, — Камелия резко повернулась и растаяла в подъезде общежития, навсегда исчезнув из моей жизни.
Крах наших отношений с Камелией Вероника пережила как личную драму. И сколько я ее ни убеждал, что ничего не испытываю к Камелии, что рад тому, что отделался от нее, она страдала вместо меня и больше, чем я. Просто ела себя поедом.
— Но как она могла, как посмела посягнуть на твою свободу, на твою священную свободу. Хоть бы пару строк прочла из твоего «Отчуждения» (это было заглавие сборника моих рассказов), хоть бы попыталась вникнуть в твои слова.
Мы сидели у Вероники дома, батареи раскочегарились до невозможности, мы распахнули окно, «Битлз» создавали атмосферу. Мы остались одни, ее родители снова уехали в деревню, к ее деду, резать свинью. Вероника тонко напластала луканку и бабек[30] — ее мать работала инспектором по мясным продуктам, и холодильник всегда был забит всякими вкусностями. Она прочла мне свое новое эссе, длинное и скучное. В то время я пил мало, и три рюмки дорогущего коньяка «Преслав» вскружили мне голову, я понял, что напился: внезапно нахлынула тоска, одолели воспоминания о Камелии. Вероника, будучи отнюдь не глупой, поняла, что со мной происходит, ее боль заполнила гостиную, осадив клубы сигаретного дыма.
— Твоя свобода… — повторила она, как в трансе.
— Да, я свободный человек, — высокопарно произнес я, хлопнув рюмку до дна; ноги обмякли, мир закружился вокруг меня и сжался в размерах. А я стал огромным, почти как боль Вероники.
— А как я завидовала всем твоим девушкам, как завидовала, — мечтательно произнесла она.
— В чем завидовала? — спросил я, хоть ответ был мне известен. Тогда я впервые заметил стрелку на ее черных колготках. Она начиналась у колена, похотливо ползла вверх по бедру и скрывалась за кромкой подола юбки. И тут я ожесточился, словно она отвесила мне оплеуху.
— А ну иди сюда, — сказал я, похлопав по дивану рядом с собой. Она, как загипнотизированная, подчинилась. И впервые села рядом. Мы долго молчали, тяжело дыша. Я опытно поцеловал ее, она от неловкости прикусила мне язык, дрожа всем телом. Я неловко стянул с нее одежду и грубо, невоздержанно взял ее, с преимуществом мужчины, не испытывающего ничего, кроме плотского удовольствия. Она вцепилась в меня, ей не хватало воздуха, она задыхалась. Там, между ног, возникла мучительная липкость. Я осознал, что она была девственной, только увидев красное пятно на диване, — не устоявшем подо мной и Камелией. Меня охватило чувство обреченности, сам того не желая, я совершил святотатство. И мгновенно протрезвел.
— Почему ты не предупредила? — заикаясь, спросил я.
Пристыженная и сломленная тем, что не оправдала моего доверия, она мелкими шажками, не поворачиваясь ко мне спиной, засеменила к коридору. Битлы пели о желтой подводной лодке, в распахнутое окно вливалась влажная прохлада. У меня от потрясения кружилась голова, сил не осталось даже на угрызения, сознание волшебным образом совершенно очистилось. Я быстро оделся, прихватил со стола недопитую бутылку и, подталкиваемый малодушием, улизнул…
Следующие три месяца я писал дипломную работу, ни разу не заглянув в Дом студента. Отпустил себе декадентскую бородку и постарался забыть о своем унизительном бегстве, подыскать какое-нибудь, хоть иррациональное оправдание собственной подлости. Заставлял себя не думать о Веронике, но безуспешно. Она стояла у меня перед глазами — отступающая назад, пришибленная виной за то, что обманула меня, подвела, подарив свою бесценную девственность. Я ее не искал, она тоже мне не звонила, я пытался себя убедить, что ее молчание меня не интересует. В начале апреля не выдержал и в первый же понедельник ринулся в Дом студента. Я так спешил, что приехал на такси. На втором этаже на меня издалека повеяло знакомым запахом мастики. Вероника была там — стояла, прислонившись к трибуне и прикипев взглядом к двери, в которую входили богоизбранные. Ждала меня. Смущенно улыбнулась. И села неподалеку — через один стул от меня.
— Здравствуй, Марти, — как всегда, удивленно глядя, поздоровалась она. — Тебя давно не было.
— Пишу дипломную работу, — с несвойственной мне стеснительностью ответил я.
— Ты справишься, — обрадовалась она тому, что я ответил, что вообще ответил, — конечно, справишься. А в остальном как дела?
— Более-менее, — волнение шумело кровью в ушах.
— Слушай, у меня появилась новая подруга, — она перегнулась через пустой стул, — прелесть, что за девушка: зеленоглазая… тебе ведь нравятся зеленоглазые. В «Отчуждении» у твоей Светланы тоже зеленые глаза. Моя Лючия — ее копия.
И вдруг меня, словно молнией, пронзила мысль, что я без нее не могу, что, наверное, женюсь на ней, потому что никто и никогда не будет любить меня так вдохновенно, преданно и самоотверженно. Потому что это невозможно. Тогда я ей этого не сказал. Но через год, когда меня уже назначили в этот убогий журнал «Сезоны», и я получил первую зарплату, я по традиции пригласил ее в «Гроздь». Мы заказали по салату, по тарелке «мешана скара» — мяса на гриле, пили кубинский ром. Вероника писала курсовую по Вирджинии Вулф, тогда впервые в ее устах прозвучало слово «феминизм». Она так нудно рассказывала мне про роман «На маяк», что он меня абсолютно не заинтересовал. Я наблюдал за ней — за ее оживлением, за тем, как она почесывает свой вздернутый носик, за ее неповторимым удивлением всем происходящим вокруг.
— Скажи что-нибудь, — она сделала глоток рома и закашлялась.
Я молча витал в облаках.
— Что-то вы заважничали, товарищ редактор!
— Ладно, раз так, скажу, — многозначительно откликнулся я. — Давай поженимся.
Вероника остолбенела. Она смотрела на меня так, будто я растаял, будто на моем месте сидел призрак. На ее лице проступил ужас. На секунду она даже возненавидела меня, подумав, что я над ней издеваюсь.
— Тебе что, ром в голову ударил? — раскрытая тетрадь, лежавшая перед ней, соскользнула на колени, а потом под стол.
— Прошу, выходи за меня замуж, — так же враждебно произнес я.
Вероника ушла в туалет. Ее не было минут десять, но их ей не хватило, чтобы свыкнуться с моими словами. Она села напротив, ощетинившись всеми иглами, даже не пытаясь скрыть свою враждебность — не тогда, на диване, где я невольно лишил ее девственности, а именно сейчас, когда я предложил ей себя и общее будущее. Она не могла подавить в себе чувство обреченности.
— Ты ведь писатель, Марти… — робко начала она.
— Писатель.
— Твоя свобода… пожалуйста, не торопись, подумай.
— Я уже год об этом думаю. Завтра куплю пошлый букет и пожалую к твоим родителям за благословением.
[30] Бабек — вид копченого мяса.