— Потому… ты ведь себя выдашь!
— Верно… выдам, — соглашалась она, — сам понимаешь, я не умею врать… И бросить его не могу… если я сейчас его брошу, он просто…
Их фальшивая идиллия, мучительное несогласие друг с другом следовали за ними до университетского двора, где он оставлял свою машину, а она напоследок окидывала себя критическим взглядом в зеркале заднего вида, чтобы нанести последние штрихи, маскирующие ее поражение.
С Вероникой я познакомился в литературном кружке им. Васила Воденичарского на последнем курсе университета. В библиотеке «Смена» уже вышла моя первая книжица рассказов, в Доме студентов, где мы собирались по понедельникам и четвергам, меня называли «аксакал», на фоне остальных студентов я ходил гоголем — живым классиком. Она была первокурсницей в прическе с начесом, ее высокая полная грудь, казалось, жила отдельной жизнью, но помимо этого выдающегося достоинства во всем остальном Вероника оставалась незаметной серенькой мышкой. Она писала эссе и читала их вслух, заикаясь от волнения и смущения. В маленьком зале, пахнущем паркетной мастикой, с разномастными стульями и традиционной трибуной для выступающего, она стала садиться недалеко от меня, но никогда — рядом. Вероника не сводила с меня глаз. Часто моргала, глядя своими синими, вечно удивленными глазами. Ее чуть вздернутый нос создавал впечатление, что она хочет тебя о чем-то спросить. Вероника не скрывала своего восхищения, особенно когда я обсуждал чей-то текст, небрежно вытянув ноги, с видом забуревшего классика. Мне это было приятно, я чувствовал собственную значительность.
У Вероники была подружка, фигуристое миниатюрное существо со стреляющими глазками, аппетитной попкой и привычкой облизывать губы особым, многообещающим образом. От нее исходил аромат шаловливой юности и готовности к приключениям.
— Почему бы тебе не познакомить меня со своей Теодорой? — небрежно закинул я удочку как-то вечером в ресторане «Гроздь», где мы каждый раз засиживались до полуночи после наших литературных споров.
— С моей Теодорой? — ее удивлению не было границ, затем, поняв, о ком речь, она мелко-мелко закивала (казалось, ее пышная грудь закивала тоже). — Ну, конечно, Марти, конечно, я с удовольствием…
И мы с Теодорой закрутили любовь. На третьем свидании предались ей прямо на парковой скамейке с выломанными досками, под сияющим молодым месяцем, на глазах у бронзового пионера. Она морочила мне голову, постоянно выкидывая разные коленца, а Вероника давала советы, как совладать с ветреным характером подруги. Подробно расспрашивала меня о ней и постепенно стала поверенной моих тайн.
— И не забудь, — закусив губы, шептала она, сидя на расстоянии двух пустых стульев, — завтра в пять у тебя свидание с Теодорой. Но ты должен опоздать, накажи ее и опоздай. Я не дам ей уйти, мы придем вдвоем.
Через два месяца эта наша полоумная любовь закончилась, Теодора нашла мне замену — какого-то типа с Фольксвагеном, а в те времена иметь такую машину было куда круче, чем быть классиком. Вероника была потрясена, она не могла поверить, переживая наше расставание болезненней, чем я. Ходила, как больная.
— Дура, бросить тебя… — восклицала потрясенная Вероника — она же… она просто безумна! Это я во всем виновата.
Она искренне сокрушалась и винила себя, почти впадая в панику. Обвиняла и Теодору. В «Грозди» было шумно, запах дешевого вина щекотал ноздри и подхлестывал аппетит. Вероника ела шашлык, а я — шкембе-чорбу[29], под коньяк «Золотой якорь». Я заказал себе еще одну рюмку, зная, что она заплатит.
— Н-но з-знаешь… — на нее снова напало заикание, словно она читала очередное эссе в нашем кружке — у нас на курсе есть одна красавица, Камелия. Мы с ней недавно подружились, она очень серьезный человек… сам увидишь.
Вероника привела ее в наш Дом студентов, и я вдохновенно разобрал по косточкам кафкианские реминисценции одного начинающего прозаика. Разобрал, разметал, разбил в пух и прах, выжал, как половую тряпку, до последней капли. Жертва моего красноречия покинула зал. Камелия и глазом не моргнула — она просто присутствовала, наблюдая за происходящим, как с высокой трибуны, возвышаясь надо всем, даже над моей неотразимостью. Она действительно была настоящей красавицей с чертами мулатки, но все ее призывно манящее, чуть вульгарное великолепие было упаковано в молочно-белую кожу. Мы поужинали в «Грозди», я блистал неуемным остроумием, щедро заказывал, платила Вероника. Закрутилась любовь с Камелией. Много вечеров подряд я водил ее к тому самому заброшенному в вечность пионеру, луна осмотрела нас со всех сторон, но, вооруженная своей красотой, Камелия оставалась неприступной.
— Здесь, на этой скамейке? Прости, Марти, но никогда… Я не такая.
Я поделился своими проблемами с Вероникой, мы все обсудили. И не раз. Я доверял ей, как младшей, но куда более смекалистой сестренке. Вероника мне сочувствовала, на лекциях по фонетике и истории европейской литературы она обрабатывала Камелию, призывая ее сжалиться надо мной и сдать неприступную крепость целомудрия, впустив прекрасного, как взошедшее солнце, меня.
— Я сказала ей, — торопливо шептала Вероника, сидя на расстоянии свободного стула от меня в том же ряду, — что каждый мужчина стремится стать победителем. А ты — прирожденный победитель, не так ли?
Наконец, в один прекрасный ноябрьский день, не я, а Вероника нашла выход из этой неразрешимой ситуации. Ее родители уехали в деревню к родне. Она пригласила нас с Камелией, купила бутылку «Золотого якоря», нарезала сыра и луканки, включила магнитофонную запись «Роллинг стоун» и ушла к тетке в гости.
— До двенадцати, — вымученно улыбнулась она, уходя, — дольше не могу, дядя рано ложится спать.
— Ни о чем не тревожься, — ответил я, на улице уже темнело, но часы показывали только пять вечера.
Мы мучили друг друга разговорами часов до десяти, потом незаметно стало пол-одиннадцатого, я нервничал и, кажется, выпил лишнего. Решившись, я перешел в наступление на диване. Диван не выдержал — подломилась ножка. Кое-как «поставив его на ноги», мы переместились на соседнюю кушетку. Раздевал я ее долго и так многослойно, что ее красота встала мне поперек горла, я чувствовал себя еле ползущим поездом, на котором мне было суждено в наказание проехать по всей территории страны. Когда Камелия почувствовала мое разочарование и готовность плюнуть на всю эту тягомотину, она встала и деревянными механическими движениями стянула с себя свои трикотажные трусики. Пока я предавался любви, она думала. Меня это смутило и обезоружило до состояния полной беспомощности. Я просто чувствовал, что пока я бьюсь о ее красоту, как о стену, она мысленно рассуждает о том, что мне скажет, когда я изольюсь. И я стремительно излился. Часы на стене показывали без десяти одиннадцать.
— Что мы наделали, ох, что наделали… — заохала Камелия, — как ты мог…
И не без труда расплакалась. Намекнув, что между нами произошло нечто роковое, так и сказала: «роковое», повторив это слово несколько раз, она заявила, что теперь нам нужно или расстаться, или пожениться. Камелия была провинциалкой, из Хасково, а софийская прописка в то время ценилась больше, чем квартира в блочном доме. Стрелки часов неумолимо двигались к двенадцати, меня охватило чувство безысходности.
— Мне нужно подумать до утра, — попытался я выскользнуть из западни.
— Сейчас, — куда более бодро прорыдала Камелия, — сейчас или никогда…
— Ладно, — согласился я, — но поговорим по дороге… нам пора линять отсюда.
Уличный холод и промозглый туман меня несколько успокоили. Я остановил такси, отвез ее в общежитие Студгородка и поцеловал на прощание на вытоптанной полянке у входа.
— Мне ведь еще учиться… — виновато пробормотал я. — Нужно закончить институт.
— Но ведь у тебя уже вышла книга, — попыталась вразумить меня Камелия. — Ты теперь писатель.
— Будет лучше, дорогая, если мы расстанемся, — беспомощно развел я руками, — я не уверен в своих чувствах.
[29] Шкембе-чорба — национальное болгарское блюдо, суп из телячьего рубца.