— А, трясця твоей матери, забыл уже. Не все равно, — семнадцать или двадцать пять? И отвяжись.
— Гаррик!
— Ну шо, обратно я за него, — пробасил Пилипенко. — Шо тебе?
— Сердито! Ишь: «я за него…» Что, имя разонравилось? — ровняя дыхание, проговорил Полянцев.
— А шо поделаешь, — топали сапоги Пилипенко. — Меня не спрашивали, как назвать. Теперь таскать этого Гарри до старости, и потом тоже.
Они перебрасывались шутками, оттого что у каждого было неспокойно на сердце.
— Думаешь до старости дотянуть?
— А то как! — топали сапоги.
— Самонадеянный товарищ…
— На войне без этого самонадейства никак.
Он шутил, Пилипенко, он шутил, как бы ничего не принимая всерьез, он и не собирался унывать, словно находился за пределами того, что окружало остальных.
— Все одесситы на ходу подметки отрывают…
— А ты думал — олухи царя небесного?
Полянцев слышал топот Пилипенко. Пилипенко тоже слышал: Полянцев еще бежал рядом.
— А сам откуда, Полянцев?
— Металл.
— С Урала, значит?
— Значит.
— Знаешь, товарищ металл, кончится вот это, и самую вкусную бабенку облапаю. Мои руки еще при мне. Во! — протянул он руки, будто Пилипенко мог увидеть, и пошевелил пальцами, как бы убеждая себя, что все в порядке. Самую вкусную.
— Бабы, они все вкусные…
— Все, — сразу согласился Пилипенко. — Ну, привет! Я поворачиваю.
— Привет. Я тоже…
Топот сапог отдалялся.
«Не проскочить бы мимо», — забеспокоился Полянцев. Он приостановился. Где-то здесь должны быть эти сосны, шесть сосен, помнил он, шесть сосен. Он услышал тупой стук — споткнулся, наверно, о выдавшиеся наверх толстые корни бежавший впереди боец и упал.
— Есть, есть… Сюда! — звал тот боец. — Добрались! — И тюкнулся в окоп.
Полянцев и второй с ним, тихий красноармеец Пулька, недавний слесарь-водопроводчик домоуправления номер девять, что на Сретенке в Москве, шли на зов. Вот они, сосны. Он и Пулька двигались осторожным шагом.
— Ты где? — окликнул Полянцев бойца, того, что свалился в окоп.
— Тут я… — Голос справа.
Так и есть, три стрелковые ячейки.
— Ложись, Пулька, влево.