Еврейский вопрос Ленину: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как бы то ни было, городской магистрат Житомира решил, что Бланки люди сомнительного поведения и предложил либо отпустить Абеля Бланка под залог, либо сослать обоих — Мошко и Абеля Бланков — в Сибирь на поселение. После долгих хлопот Абель был отпущен, а Мошко пришлось заплатить 50 рублей ассигнациями за возбуждение и внезапное прекращение дела — другими словами, за то, что он ввел суд в заблуждение. Суд также заставил Мошко подписать обязательство впредь не писать бессмысленных жалоб губернатору.

Какими бы дикими и необузданными ни были поступки Мошко, у него был далеко идущий план, касавшийся его сыновей. Переезд из Богом забытого Староконстантинова в восхитительный Житомир помог ему в осуществлении этого плана. Весной 1820 г. в Житомир по служебной надобности приехал сенатор, статский советник Дмитрий Осипович Баранов. Баранов был известен как просвещенный русский чиновник, который верил, как вокруг него верили только либерально мыслящие люди, что крещение — лучший способ ассимилировать евреев в русскую среду. В отличие от своих более консервативных сослуживцев, которым эта идея представлялась отталкивающей, Баранов полагал (вослед европейским просветителям вроде Христиана Вильгельма фон Дома), что евреи в социальном смысле люди бесчестные, но в глубине души добрые и неиспорченные, потому заслуживают приобщения к христианству. Конечно, Баранова не следует ставить в один ряд с французскими просветителями вроде маркиза Мирабо, аббата Грегуара и графа де Клермон Тоннера, для которых постепенная интеграция евреев начиналась с аккультурации и огосударствления — и только в далекой перспективе предусматривала их обращение в католичество. Как типично русский просвещенный бюрократ, Баранов полагал, что крещение как раз начальная стадия еврейской интеграции.

Баранов приехал в Волынскую губернию с инспекцией. В первую очередь его заботил вопрос о недоимках: еврейские общины Волыни задолжали государственной казне. Мы не знаем, каким образом Мошко Бланку удалось с ним встретиться — это была непростая задача в то время, если принять во внимание разделявшие Бланка и Баранова общественные, религиозные, языковые и культурные перегородки. Не имея документальных свидетельств, мы, тем не менее, вполне можем вообразить, что Бланк написал Баранову, попросил о помощи и в очередной раз изобразил себя прогрессивно мыслящим евреем, которого незаслуженно преследуют его сородичи. Мошко, по-видимому, изъявил желание воспитать сыновей в духе господствующей религии, дать им хорошее русское образование и полезную профессию. Подобные доводы можно найти в письмах Мошко Бланка губернскому и столичному начальству 30–40-х гг. Возможно даже, что Бланк прибег к приему, которым обычно пользуются осведомители в надежде завоевать доверие: пообещал открыть Баранову глаза на злоупотребления и произвол волынских евреев в обмен на его поддержку. Если все так и случилось, Бланки встретились с Барановым в Житомире и убедили сенатора согласиться с планом Бланка-отца дать сыновьям русское образование. Баранов между тем — и мы это знаем достоверно — обратился к высоким сановникам в Санкт-Петербурге, прося их помочь в устройстве двух сыновей Бланка.

План Мошко был немедленно приведен в исполнение. В мае 1820 г., в обход своей еврейской общины, Абель и Израиль получили через посредничество Баранова специальное разрешение от местного начальства выехать за пределы черты оседлости — и отправились в Санкт-Петербург. В июне, уже из северной столицы, они обратились в Синод с официальной просьбой разрешить им принять Святое крещение. Хотя им следовало бы назначить испытательный срок, церковные власти приняли во внимание, что они учились в христианской школе и пользовались поддержкой государственных чиновников. Братья прошли интенсивный курс подготовки, и всего лишь через пару недель священник Федор Барсов в церкви Самсона Странноприимца, то есть в Сампсониевском соборе в Петербурге, совершил обряд обращения в православную веру и приобщил Абеля и Александра Святых тайн. Как предписывается православной церковью, Абель и Израиль дали клятву, торжественно прокляли богопротивных евреев, не признающих Спасителя и соблюдающих бессмысленные еврейские обычаи, и превратились соответственно в Дмитрия и Александра Бланков. Присутствие при обряде крестного отца одного из них — Баранова — и его жены Варвары, выступившей крестной матерью другого, придало мероприятию особо приподнятое настроение.

В июле, теперь уже в качестве полноценных христиан, Бланки обратились с прошением к министру народного просвещения князю Александру Голицыну, прося разрешить им учиться в Медико-хирургической академии. Голицын, взглянув на выписку из зачетно-экзаменационной ведомости, обнаружил некоторые обстоятельства, на которые еще до него обратила внимание приемная комиссия: латинский язык Бланков сильно хромал, им серьезно недоставало познаний в латыни для поступления в академию. Но поскольку кн. Голицын сам всячески способствовал с 1818 г. продвижению миссионерского «Комитета опекунства израильских христиан», он проявил благосклонность к Бланкам и «приказать соизволил», чтобы их приняли в престижную Императорскую Медико-хирургическую академию.

Голицын отметил, что братья заслуживают возможности учиться соответственно их поведению и сиротскому положению. Под безусловно похвальным «поведением» Голицын подразумевал их христианское рвение, а под «сиротским положением» — то, что, обратившись, Бланки утратили своих природных родителей и приобрели духовных — крестных отца и мать. Вот как Александр, младший Бланк, всего лишь семнадцати лет от роду, был зачислен студентом очного отделения, а Дмитрий, старший, стал вольнослушателем, поскольку ему уже исполнилось 26 лет и его нельзя было зачислить на общих основаниях.[37]

Око за око

Мошко вернулся в Житомир, ликуя. Его сыновья теперь жили в столичном городе на законных основаниях. Они учились в престижнейшей медицинской академии. Обучались настоящей науке, не какому-нибудь там Талмуду, и жили среди настоящих христиан. Молодые люди ассистировали хирургам во время операций, служили санитарами в больницах, открывали кровь больным, ставили пиявки и выписывали рецепты. Летом 1824 г. братья получили диплом медицинского и ветеринарного врача. Как лица, состоящие на государственной службе, они были исключены из числа облагаемых налогом житомирских евреев, — по-видимому, последнее обстоятельство, все еще связывавшее их с чертой оседлости. Наконец они получили назначение: Дмитрий как частнопрактикующий лечащий врач был направлен в Санкт-Петербургскую полицию, а первым местом работы Александра с августа 1824 г. стала должность уездного врача в Смоленской губернии. Некоторое время спустя, благодаря хлопотам брата, он вернулся в столицу, где был зачислен, как и его брат, в штат столичной полиции на должность медицинского врача.

Как только сыновья закончили учебу, Мошко решил, что наступило время нанести последний удар по еврейской общине Староконстантинова. Он наконец придумал, как свести счеты со всеми теми, кто обвинил его в поджоге в далеком 1808 году.

Мошко прикинул, сколько он мог бы выручить в рублях за все разоренное в результате ареста имущество: погибший урожай цикория, непроданную водку, доход, который бы он мог получить со своего сожженного дома, — получилась астрономическая цифра: 15 100 рублей серебром и 4000 ассигнациями. Без сомнения, Мошко чудовищно преувеличивал, и не без задней мысли. Он надеялся таким образом доказать свою полезность, подчеркнуть свои деловые способности и выставить себя жертвой ужасающего произвола еврейской общины. Житомирский поверенный написал для Мошко заявление в суд, каковое и было переправлено затем в Сенат.

К этому времени Мошкины сыновья превратились в государственных служащих, свободно говорили по-русски и обзавелись связями в Санкт-Петербурге. Теперь, полагал Мошко, они помогут своему отцу из глубинки, все еще еврею черты оседлости, добиться в Сенате справедливости.

Чтобы никто не мог придраться к его столичным ходатаям, в 1826 г. Мошко обратился в Волынский губернский суд с просьбой пересмотреть его дело против собственного сына. В ответ на его прошение суд вынес окончательное решение о невиновности Абеля (Дмитрия), снял с него все обвинения, обязал Мошко заплатить дополнительные 25 руб. и закрыл дело. И хотя юридически конфликт вроде бы разрешился, в отношениях Дмитрия с отцом осталась некоторая напряженность. Возможно, поэтому Мошко прибег к помощи младшего сына, Александра. В том же году Александр подал начальству прошение позволить ему остаться в столице, поскольку в Сенате рассматривается дело на 35 000 руб., к которому он имеет непосредственное касательство. И хотя его прошение осталось без удовлетворения, из него следует, что Александр действительно предпринял кое-какие шаги, чтобы помочь отцу, и что Мошко знал, что может положиться на младшего сына.

В Сенате по получении жалобы Мошко затребовали из суда все бумаги по делу 1808 г. и пересмотрели двадцатилетней давности решение. Сенат подтвердил, что пожар произошел по причине возгорания в доме Тиманицкого, что Бланк невиновен и не должен был сидеть в тюрьме. Но что самое главное — Сенат постановил, что 22 обвинителя Мошко обязаны теперь возместить ему все его убытки. Однако новоград-волынский суд, получив этот вердикт, не торопился призвать к ответу обидчиков Бланка. Поскольку местные власти тянули с этим делом, обеспокоенный Бланк направил жалобу на судебное делопроизводство самому Николаю I. Царь поддержал Бланка, утвердил решение Сената и потребовал немедленного исполнения законного решения.

Отступать было некуда. В 1827 г. новоград-волынский судебный исполнитель нехотя отдал распоряжение арестовать 11 человек. Поскольку пересматривалось дело двадцатилетней давности, среди арестованных оказались не сами обвинители, а их родственники, близкие и дальние. Многие из них знать не знали о пожаре 1808 г. и слыхом не слыхивали, кто такой Мошко Бланк. Кроме того, никто из них даже близко не мог собрать требуемую к уплате сумму. Однако монаршую волю требовалось исполнить, ведь скандалист Бланк не впервые обращался к высочайшей власти; он вполне мог обратиться вновь, если не принять соответствующих мер на местах.

Волынский губернатор отдал распоряжение распродать с торгов недвижимое имущество 11 арестованных. Чиновники описали имущество, местная газета поместила объявление о дате торгов. С молотка должны были пойти несколько домов стоимостью в 1500–4000 руб. с подвалами и деревянными и каменными пристройками. Предвкушая барыш, Бланк уже потирал руки, но он недооценил своих соотечественников.[38]

Начальство могло отдать приказ продать с торгов еврейское имущество, но оно не могло в приказном порядке заставить его купить. На торги никто не пришел. Староконстантиновские евреи, как и евреи близлежащих местечек, всегда готовые приценяться и торговаться, отлично понимали, что эти торги — чистый грабеж, а никакой не акт справедливости. Назначили новую дату распродажи, снова опубликовали объявление в местной газете, и снова никто не пришел. Местное начальство было, по-видимому, в таком же положении, как и местные евреи: оно искало и нашло способ исполнить высочайшее предписание — и одновременно уйти от его исполнения.

Мошко забрасывал суд жалобами, требуя принудительной распродажи описанного имущества. Он жаловался на староконстантиновских евреев в Волынский губернский суд, на волынский суд — губернатору, на губернатора — в Сенат и на Сенат — царю. Четыре года спустя, в ответ на нескончаемый поток его жалоб, Государственный совет принял новое решение о продаже домов Аарона Шапиро, Дувида Рубинштейна, Нафтулы Лисянского, Лейзера Ратенберга и других. Николай снова одобрил решение и повелел местным властям принять энергичные меры к исполнению.

В это время Бланков постигло новое несчастье: трагически погиб старший сын Дмитрий. Летом 1831 г. в Санкт Петербурге вспыхнула эпидемия холеры, унесшая жизнь около 5000 человек. Подозревая врачей и подстегиваемые ксенофобскими предрассудками, взбунтовавшиеся питерские толпы атаковали больничный медицинский персонал, повинный, с точки зрения простых обывателей, в высокой смертности среди жителей города. В конце июня озверевшие городские элементы устроили настоящий погром в столичных клиниках. Они разоряли лаборатории, били лабораторные колбы и реторты, разрушали подсобные помещения, выкидывали из окон врачей и санитаров. Из окна третьего этажа Центральной холерной больницы выбросили Дмитрия Бланка. Полиция была бессильна помочь. Только личное вмешательство Николая и введенные в город батальоны регулярной армии позволили подавить бунт. Однако врачи погибли.

По-видимому, в конце августа печальные новости достигли Житомира. Мошко был глубоко потрясен: убийство сына нанесло сокрушительный удар по его наивной вере в успех еврейской ассимиляции, в спасительную роль православия и во всесилие имперской власти. Мирьям, страдающая угрызениями совести, корила Мошко на чем свет стоит. С ее точки зрения, происшедшее было Божьей карой за стремление Мошко сделать из детей выкрестов. Овдовевшая Малка Потца, бывшая, скорее всего, в дружеских отношениях с Мирьям после отъезда Абеля в Санкт-Петербург, теперь имела достаточно причин излить свой гнев на Мошко. Легко себе представить, через что прошла эта семья.[39]

Впрочем, жизнь доставляла и утешения. В 1831 г., пять лет спустя после пересмотра дела о пожаре, торги, наконец, состоялись. И хотя удалось выручить с торгов всего ничего — какие-то жалкие 727 руб. 42 коп. (как далека была эта сумма от материальных упований Мошко!), все-таки это была победа. То немногое, что удалось получить, Мошко вместе с дочерью Любовью, которая к тому времени также осела в Житомире, пустил в рост, что было необычным занятием для еврея черты оседлости. Ростовщиком Мошко оказался напористым, грубым и рисковым. В середине 30-х гг. он вложил часть дохода в житомирскую кирпичную фабрику, которой он владел вместе с Дувидом и Габриэлем Розенблитами.

Казалось, его жизнь наладилась. И все же он потратил еще целых 10 лет на то, чтоб окончательно уничтожить своих староконстантиновских обидчиков. Как человек мстительный, он не удовлетворился недвижимым имуществом 22 бывших староконстантиновских обвинителей — он продолжал предъявлять претензии на что только можно было урвать у их наследников, включая частные дома, амбары, магазинчики, торговые лавки и полуподвалы. В 1836 г., спустя почти 30 лет после пожара 1808 г., он предъявил права — все по тому же сенатскому решению — на один из каменных домов и два каменных магазина, принадлежавших Шмуэлю Тороповскому, который имел несчастье состоять в родстве с одним из 22 бланковских обвинителей и который нашел в себе силы пожаловаться губернским властям на произвол Мошко Бланка.[40]

В том же году другой староконстантиновский обитатель, Шлема Чацкие, посетовал, что Бланк незаконно захватил его магазин и половину каменного подвала — якобы в возмещение убытков, понесенных Бланком в 1808 г.[41] Скорее всего, Бланк дал на лапу местной полиции, предоставил судебные бумаги от 1827 и 1831 г. и заявил, что распоряжения Сената так и не были приведены в исполнение. В другой тяжбе с житомирским евреем Бланк добился конфискации мебели и пианино должника в счет покрытия долга. Документы свидетельствуют о Бланке как о человеке жадном и беспощадном. Однако вскоре удача снова от него отвернулась.

В третий раз Мошко потерпел жизненное фиаско. Летом 1839 г. семья Розенблит, совладельцы кирпичной фабрики, подали на Бланка в суд и выиграли дело. Бланку присудили выплатить Дувиду Розенблиту 425 руб. серебром и еще 360 руб. серебром его родственникам Габриэлю Розенблиту, его жене Дворе и сестре Дворы Гитл. Бланк потерял свою долю в кирпичном заводе, и теперь завод отошел к Розенблитам. Однако выплатами не удалось покрыть весь долг — остались существенные суммы, и Розенблиты не собирались их прощать. На его беду, Розенблиты обошлись с Мошко так же, как Мошко всю жизнь обращался с евреями. По требованию Розенблитов полицмейстер Фотинский пришел к Бланкам и описал их имущество, включая все бумаги Мошко и содержимое жениного сундука. Мошко пытался протестовать, но безуспешно. Он также попробовал всучить Розенблиту недвижимость, которой владел в другом месте — видимо, в Староконстантинове. Но 6 сентября 1839 г. то ли Дувид, то ли Габриэль явились в сопровождении полицейского Шостака и конфисковали все, что нашли подходящего, в пользу Розенблита: сундук, фунт чая, несколько фунтов молотого кофе, 4 бутыли водки, несколько фунтов турецкого табака и даже очки, которые Мошко носил каждый день.

Взбесившийся Бланк ринулся с жалобой к генерал-губернатору Бибикову. Он оросил свою жалобу потоками слез, стеная о несчастной судьбе старого, смиренного и разоренного человека. Он стонал, что все, кроме его недвижимого имущества, было конфисковано в пользу Розенблита, хотя Розенблит мог бы обойтись и домом Мошко в Староконстантинове. Жалоба произвела двойственный эффект. Бибиков лично приказал оградить Мошко Бланка от опустошительного произвола местной полиции. Однако житомирские власти не послушались и оставили все как есть. Они слишком хорошо знали, что именно происходит. Розенблит был, по их представлениям, добропорядочный обыватель и честный предприниматель, тогда как Мошко Бланк был человеком «преотвратным», как заметил житомирский губернатор, его претензии и проделки решительно всем надоели. В полиции также знали, что Бланк пытался помешать правосудию — полгода спустя, — заявляя, что конфискованное у него имущество принадлежит якобы не ему, а некоему Мееру Лехтерману, который оставил вещи Бланку на бесплатное хранение, так что надо было бы все это вернуть.

Полицейские чины не оставляли надежды получить с Мошко Бланка причитавшиеся с него в пользу Розенблита 365 руб., когда они случайно обнаружили, что Бланк водит их за нос. Оказалось, что пока они пытались уладить дело Бланка и Розенблита миром (прежде чем передавать это дело в суд), Мошко взял у некоего Ицки Финкелыитейна бричку стоимостью 500 руб. в залог долга, продал ее за 185 руб. серебром, а вырученную сумму отдал Финкелыитейну, очевидно, надеясь спрятать денежку и избежать дальнейших выплат Розенблитам.[42] Что до Финкелыитейнов, то позднее Бланк судился и с ними, и во время этого суда явилась во всей красе мадам Финкельштейн с ее проклятиями в адрес Мошко Бланка, о которых мы рассказывали в начале главы 1. Принимая во внимание описанные обстоятельства, местные власти решили действовать в соответствии со здравым смыслом и потому проигнорировали приказ генерал-губернатора.

Что мог в этих обстоятельствах сделать Мошко? Кто-нибудь другой в его положении сидел бы тихо. Или переехал бы жить к дочери и смирился. Или жил бы тихо по-стариковски — ведь в 40-е гг. Мошко было уже крепко за 80. Кто-нибудь другой на его месте выбрал бы любую из этих возможностей, но не Мошко, хотя к дочери он-таки переехал.

Мошко решил, что довольно жалоб на Штернбергов или Розенблитов, на евреев Староконстантинова или Житомира. Мирьям уже отошла в мир иной. Ее назойливые еврейские причитания, которые Мошко, наверное, презирал, хотя и терпел, не могли теперь помешать ему принять жизненно важное решение. В конце концов, он, Моисей Ицкович Бланк, был великорусским подданным, хотя формально все еще оставался ничтожным евреем. Конечно, он понимал идиш, жил в черте оседлости и вел дела преимущественно с евреями. Но в глубине души он давно уже был православным христианином. Пришло время Мошко стать истинно русским.

Во славу Божью

Можно только удивляться, почему Мошко решил узаконить свои давние отношения с православной церковью, когда ему уже было за 80. Если его жена умерла в 1844 г. а не в 1834 г., как указывают некоторые документы, тогда его решение легко объяснить. Мирьям была правоверной еврейкой, и Мошко не хотел ее обижать. Как бы он ни презирал своих традиционно мыслящих соплеменников, с женой он прожил больше полувека. В письме Николаю I Бланк разъяснил, что давно желал обратиться, но пока была жива жена, он не хотел оскорбить ее в лучших чувствах и не мог себе позволить креститься. Если это объяснение правдиво, значит, Бланк считал себя гордым православным подданным великой империи, а не низкопробным местечковым евреем, значительно раньше своего формального крещения. Как бы там ни было, теперь Мошко мог свободно и самостоятельно принимать решения. В сентябре 1844 г. он обратился с просьбой о причащении Святых тайн к волынскому приходскому священнику Анатолию. Мошко писал, что не разделяет представлений Талмуда о пришествии Мессии, что он слабого здоровья и что беспокоится о спасении души.

Слова Мошко о слабом здоровье не требуют пояснений, но упоминание им Мессии озадачивает. Мошко четко объяснил, что именно его не устраивало в Талмуде. Дескать, по Талмуду, Мессия придет, когда все евреи будут либо праведниками, либо грешниками. Мошко знал, что эта талмудическая якобы версия пришествия Мессии была одной из нескольких десятков метафор, описывающих мессианские времена и разбросанных в массе своей по длиннющей 11-й главе Трактата «Сангедрин» Вавилонского Талмуда, по еврейской средневековой гомилетике, по мидрашам и по собраниям популярных раввинских сочинений.

[37] Дейч Г. М. Еврейские предки Ленина. Неизвестные архивные документы о Бланках. Нью-Йорк, 1991. (New York: Telex, 1991). C. 15–16; Абрамова, Бородулина, Колоскова. Между правдой и истиной. С. 53–54; Штейн. Ульяновы и Ленины. С. 71–80.

[38] Цаплин. О жизни семьи Бланков. С. 42–43; Штейн. Ульяновы и Ленины. С. 42–43.

[39] Более подробно об этом эпизоде см.: Штейн. Ульяновы и Ленины. С. 91–94.

[40] ЦДIАУ, ф. 442, оп. 144, од. зб. 46 («По жалобе староконстантиновского мещанина еврея Шмуэля Тороповского за неправильное завладение дома евреем Мошко Бланком». 1836), арк. 1–3.

[41] ЦДIАУ, ф. 442, оп. 144, од. зб. 47 («Дело по жалобе староконстантиновского купца Шлемы Чацкиса за неправильное завладение евреем Мошко Бланком лавкою и половиною каменного погреба». 1836), арк. 1–3.

[42] ЦДIАУ, ф. 442, оп. 147, од. зб. 888 («По жалобе еврея Мошко Бланка на отобрание у него житомирскою полицею всего имущества на удовлетворение претензии к нему еврея Розенблита». 1838–1844), арк. 1–1 зв., 5–8.10–10 зв., 17,19 зв., 22.