Еврейский вопрос Ленину: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Осведомителями иногда были персоны известные, например, некоторые ведущие миснагиды, ярые противники хасидизма, вроде рабби Авигдора из Пинска. Среди многочисленных раввинов, противников хасидизма, был и некий Моисей Каценеленбоген, обвинявший еврейских издателей в публикации каббалистических и хасидских книг, напичканных, как он утверждал, «мечтательным противозаконием». На деле же, как и во многих других случаях, этот раввин также добивался места на государственной службе — вряд ли он ставил себе целью очернить своих единоверцев. Так, он просил назначить его главным раввином Киевской, Волынской, Подольской, Екатеринославской и Херсонской губерний, чтобы, как он заявлял, искоренить зло, то бишь — хасидизм.[58]

У этих доносов начала XIX в., включая доносы Бланка, есть одна забавная общая черта. Вместо того чтобы сообщать о реальном положении дел на местах, осведомители сообщают обо всем том, что соответствует намерениям и совпадает с планами правительства. Так, например, в 1810–1820-е гг. русское правительство прилагает немалые усилия к тому, чтобы остановить контрабанду через австрийскую границу. В эти годы доносы пестрят разоблачениями продажных государственных чиновников, с которыми еврейские контрабандисты делятся добычей. В 1820–1830-е гг. правительство принимает должные меры, чтобы не позволить евреям уклоняться от рекрутской повинности; в эти годы осведомители доносят на катальных как на главных манипуляторов с рекрутскими списками. После польского восстания 1830–1831 гг. доносчики сообщают о евреях, которые якобы поставляют коней и порох мятежному польскому панству. В конце 30-х гг. правительство прикрывает большую часть еврейских типографий, и тогда доносчики открывают правительству глаза на нелегальное печатание (и продажу) еврейских книг. После неудачной образовательной реформы 40-х гг. они указывают правительству на отвращение евреев к русской культуре и их врожденную нелояльность. При этом подхалимы-державники несколько запаздывали: хорошо зная, что именно планирует правительство в отношении евреев, они в своих доносах подчеркивали, что правительственные планы обречены на провал и приведены в исполнение не будут, если только правительство не возьмет себе в союзники, советчики и сотрудники их самих, жаждущих служить и выслуживаться доносчиков.

К этой группе и принадлежал Мошко, хотя в свои восемьдесят он и не претендовал на государственный пост. Непрерывные судебные тяжбы стали для него побудительным мотивом: сперва он доносил на своих соплеменников, затем на кагальных старост и, наконец, на всех русских евреев. К 40-м годам он превратился из обычного осведомителя, преследующего свои узкие цели, в ренегата, доносящего на все еврейское общество. Не то чтобы Бланк отставил в сторону свои эгоистические интересы, скорей он решил сделаться добровольным слугой вертикали власти, бескорыстным помощником высокого начальства, незаменимым источником сведений о еврейской общине, разумеется, за скромное вознаграждение. Примем во внимание, что в 1850 г. Мошко с дочерью, после многолетних занятий ростовщичеством, объявили о банкротстве.[59] В это время Мошко был далеко не беден, и тем не менее он мог ожидать — и даже лелеял эту мысль — получить хорошенькое вознаграждение от царя за свои далекоидущие предложения, как это порой случалось с энтузиастами-лизоблюдами, восторженными сторонниками правительственных мер. К этому времени им двигала амбиция государственника-неудачника, а не одно только еврейское самоненавистничество. В конце концов Мошко был вознагражден: в 1846 г. Санкт-Петербургский еврейский комитет рассмотрел Мошкины рекомендации, обсудил их с губернаторами некоторых западных губерний и, следуя предложению министра внутренних дел, потребовал от Раввинской комиссии составить стандартный текст молитвы за царя и царствующий дом.[60]

Раввинская комиссия составила новый текст молитвы, порекомендовала включить ее во все издающиеся в России еврейские молитвенники и обязала раввинов и канторов читать ее в Шаббат, на еврейские праздники, на годовщину коронации и в дни ангелов-хранителей императора и императрицы. Напечатать напечатали, но вот заставить евреев читать или повторять произнесенное кантором вслух были не в силах ни Мошко Бланк, ни Раввинская комиссия, ни сам Николай I.

Во всяком случае, Мошко мог поздравить себя с великим свершением, хотя в жизни он изведал и горечь, и разочарование. Он не разбогател; к ужасу своему, он пережил своего старшего сына, вынужден был в свое время бежать из родного Староконстантинова и потерял почти все, что нажил, в многочисленных судебных тяжбах. Между тем, хотя бы отчасти, его мечта осуществилась: его сын Александр стал врачом и, женившись на женщине благородного происхождения, создал настоящую православную семью и стал отцом шестерых детей. В конце 30-х гг. Александр Бланк посетил отца и прожил с ним несколько месяцев в Житомире, доставив ему, тайному христианину, как говорили в Староконстантинове, а штик нахэс — немного радости.

Мошко сумел отгородиться от ненавистных ему соплеменников. Как и его сыновья, он выкрестился, и, принимая во внимание, кем были его крестные, можно предположить, что в Житомире он был на хорошем счету у государственных чиновников среднего звена. Его предложения достигли благосклонного царского слуха. В каком-то смысле Мошко сделал карьеру, и даже успешную карьеру, отмеченную неуклонным движением вверх и заметным духовным ростом. Он перебрался из Староконстантинова, который он почитал забитым еврейским местечком, в губернский град Житомир. Он отверг презираемые иудейские мерзости и принял высокочтимое им наиправославнейшее христианство. Кроме того, он, безусловно, преуспел как выдающийся доносчик, так сказать, классик жанра, который успешно оболгал евреев черты оседлости.

Пророчества мадам Финкелынтейн достигли небесной канцелярии в слегка усеченном виде и были удовлетворены лишь отчасти. Мошко умер православным, но для евреев он оставался ничтожным подхалимом, местечковым обывателем, лебезящим перед государственной властью. Даже крестившись, теперь уже в роли Дмитрия Бланка, до конца своей жизни он оставался Мошко Бланком, евреем, страдающим от клинического самоненавистничества, — индивидом, который даже свою ненависть к бывшим соплеменникам мог сформулировать только на идише. Впрочем, ему делает честь, что он помог двум сыновьям получить врачебную специальность, хотя их личный и профессиональный рост никак не связан с бланковским еврейским самоненавистничеством. Дмитрий и Александр жили на другой планете.

Теперь мы зададимся вопросом, унаследовал ли правнук Мошко Бланка какие-нибудь черты своего дальнего родственника, которого он никогда в жизни не видел.

Глава третья

Ленин, евреи и власть

В июне 1870 г. родители Ленина Мария Бланк и Илья Ульянов приехали в деревню Кокушкино с новорожденным сыном. В это лето пять дочерей Александра Бланка, зятья и многочисленные внуки съехались в их семейном имении. У них давно стало традицией проводить каникулы в Кокушкино. Однако на этот раз Мария Бланк и Илья Ульянов приехали по особому поводу — показать двухмесячного Владимира шестидесятишестилетнему дедушке, опытному врачу, специалисту-акушеру, занимавшемуся также натуропатией и бальнеологией. Крещеный, хотя и обрезанный Александр Бланк внимательно осмотрел своего необрезанного крещеного внука и нашел его в отличной форме и добром здравии. Что почувствовал, о чем подумал Александр Бланк, осматривая внука?

Д-р Бланк был доволен. В его прохладных опытных руках лежало теплое двухмесячное существо. Второй после Саши внук! Дочерей у д-ра Бланка было много — пять! А его единственный сын, психически неустойчивый, покончил с собой. Но вот теперь у него будет двое внуков — мальчишек. Да, он был горд. Владимир — так назвали мальчика — родился в семье дворянина среднего достатка. Илья Ульянов был инспектором народных училищ в ранге действительного статского советника и получал жалованье от Министерства народного просвещения. За внука можно было не беспокоиться: родители вполне могли обеспечить ему достойную жизнь. Мария Бланк и Илья Ульянов принадлежали к образованному культурному слою России. Их семейная жизнь казалась устойчивой и предсказуемой, будущее Владимира — безоблачным и прекрасным.

Бланк не мог не радоваться, что на долю внука не выпадет тех испытаний, которые выпали на его долю, сначала когда он был Израилем, а затем Александром: он имел в виду нравственные страдания из-за взбалмошного отца в Староконстантинове; ссоры отца с матерью в Житомире из-за крещения детей; гнусные подозрения коллег и дурное обращение со стороны начальства в Смоленске, Казани и Перми. Д-р Бланк даже пожалел, что его собственный отец, Мошко Бланк, ныне покоящийся в мире, не дожил до того, чтобы подержать на руках православного мальчика, родившегося у Бланков далеко от проклятой черты оседлости. Д-р Бланк был уверен, что маленького Володю Ульянова ждет совсем иная судьба. У него, разумеется, не будет проблем с латынью. Отучится в хорошей гимназии. Станет врачом или юристом. Будет жить в Санкт-Петербурге, повидает мир.

Это была первая и последняя встреча староконстантиновского Бланка с Владимиром Ульяновым (Лениным) из Симбирска. Несколько недель спустя д-р Бланк умер. В семейных преданиях память о нем сохранилась как о человеке строгом и умном, знатоке своего дела, придерживавшемся демократических убеждений, добром враче (он бесплатно лечил крестьян), стороннике нетрадиционных методов лечения — включая холодные ванны, о человеке, чей ум и либеральные убеждения, если не происхождение, были причиной нередких конфликтов с медицинской бюрократией.

И сам Ленин, и его сестры знали, что их мать, Мария Бланк, происходит из семьи д-ра Бланка. Возможно, они также знали, что матерью Марии Бланк была первая жена д-ра Бланка Анна Гроссшопф из обрусевшей немецко-шведской семьи. Ее воспитала Екатерина Эссен — тетя Катя, как ее звали в семье, сестра ее матери, которая после смерти Анны стала гражданской женой д-ра Бланка. Если принять во внимание корни Анны Гроссшопф и Екатерины Эссен, вполне правомерно предположить, что и Бланки были из немцев. До поры до времени Ульяновы и Ленины в этом не сомневались.

Говорить об этнической принадлежности в окружении Ульяновых считалось дурным тоном. Глубоко укорененные в ценностях Просвещения, Ульяновы считали ниже своего достоинства различать людей по национальному происхождению. Для Бланков и Ульяновых назвать кого-нибудь евреем было равнозначно ксенофобской выходке. Оба семейства были православными, и Бланки, и Ульяновы жили в русских городах на Волге и говорили по-русски. Добившись всего самостоятельно, эти семьи принадлежали к первому-второму поколению русского дворянства среднего достатка: людям почтенным, но без наследственного капитала. Село Кокушкино закладывали и перезакладывали: в хозяйственном отношении оно было скорей обузой, чем приносившей прибыль собственностью.

Происхождение семьи Марии и Ильи Ульяновых было весьма пестрым — тут были и калмыки, и шведы, и евреи, и немцы, — но младшие Ульяновы знали только о русских и немецких корнях и были глубоко ассимилированы в русскую культуру. Они никогда не бывали в черте оседлости и не вели никаких дел с евреями. Так что когда в возрасте 30 лет молодой социалист Ленин приехал в Польшу, он впервые в жизни увидел настоящих евреев. В проникновенном письме к матери он, между прочим, сравнивает их с православными людьми: ему просто больше не с кем было их сравнить.[61]

Даже если бы Мария Бланк знала, что ее отец Александр, дед Ленина, был крещеный еврей, ей было бы неловко обсуждать этот вопрос с детьми. Скорее всего, она никогда об этом не упоминала. Ее сыновья и дочери были знакомы со многими родственниками со стороны отца, Ильи, но ничего не знали о семье Александра. Забегая вперед, упомянем, что сестра Ленина Анна обнаружила еврейские корни Александра только после смерти Ленина, в 1924 г. Это открытие изумило ее, и она пожалела, что брат так и не узнал об этом обстоятельстве. Сам Ленин не любил отвечать на вопрос партийных анкет о его национальности. Когда же все-таки приходилось, он либо ставил прочерк, либо указывал: «русский». Не потому, что хотел солгать или, наоборот, сказать правду о своем происхождении, а потому, что считал неудобным обсуждать национальное происхождение в любом виде. Вот почему есть серьезные причины сомневаться в обоснованности утверждения маститого историка, будто Ленин «гордился еврейскими корнями своих предков».[62]

Специалисты по русской истории без конца спорят, знал ли Ленин о своих еврейских корнях. Нам представляется второстепенным, знал или не знал Ленин о еврейском происхождении своего деда по материнской линии. Гораздо важнее определить отношение самого Ленина к русским евреям, понять, как он относился к своим партийным товарищам еврейского происхождения и что для него значило еврейское происхождение — если вообще эта тема хоть в малейшей степени его беспокоила. И если вопрос о том, знал ли Ленин о еврейском происхождении Бланков, остается пока предметом исторических спекуляций, то вопрос об отношении Ленина к евреям и, шире, к еврейскому вопросу представляется более надежным способом поставить Ленина лицом лицу с его собственными предками.

Театральная встреча

Владимир Ульянов (Ленин) вырос в Симбирске, городе на Волге, расположенном на тысячеверстом расстоянии к востоку от Староконстантинова, Житомира и черты еврейской оседлости. Население Симбирска состояло на 83 % из русских православных, на 3 % из католиков и на 8 % из мусульман. Едва заметную еврейскую городскую общину составляли главным образом бывшие еврейские кантонисты и солдаты, служившие в русской армии при Николае I, которым военное начальство дозволило поселиться по месту прохождения службы.[63] Местные евреи занимались мелкой торговлей и ремеслом. В 7080-е гг. в результате Великих реформ Александра II к ним присоединились переселившиеся за черту привилегированные мануфактурщики и гильдейские купцы. Местные евреи обрусели и в целом и в частности принадлежали к русскому обществу: они говорили не на идише, а по-русски, носили русскую одежду, а не традиционную еврейскую. К концу XIX в. в городе было всего 3 или 4 еврейских частных молельных дома. И даже после интенсивного (и порой насильного) переселения евреев из черты оседлости во внутренние районы России во время Первой мировой войны еврейское население Симбирска составляло не больше 1 %.

Ульяновы принадлежали к другому социальному и культурному слою. Илья Ульянов, учитель физики и математики, получил в Симбирске должность инспектора народных училищ. Он хлопотал об открытии новых школ и библиотек, поощрял назначение женщин на преподавательские места, следил за правильной постановкой учебного процесса и распространением образования среди этнических меньшинств: мордвы, чувашей и татар. За годы его деятельности было открыто примерно 350 новых школ, где обучалось около 20 000человек. За безупречную и усердную службу, которой впоследствии помешало слабое здоровье, Ульянов был награжден орденами Св. Анны, Св. Владимира и Св. Станислава.[64]

Ульяновы были одной из многих скромных семей просвещенного русского мелкопоместного дворянства. Они верили в великую миссию просвещения. Их единственная статья дохода — государственное жалованье. В Симбирске Ульяновы жили в деревянном доме, одноэтажном с фасада и с двухэтажным флигелем с тыла: по фасаду у дома было 7 окон, 5 комнат были расположены на первом этаже, 4 комнаты наверху, а позади дома у них еще был маленький дворик с громоздким ручным насосом и колодцем. Мария Бланк воспитывала детей в скромности, прилежании и трудолюбии. Детям прививались важнейшие ценности: учеба, самоусовершенствование и взаимопомощь. Шахматы, музыка, чтение — вот их увлечения. Ульяновы были православными, как их друзья и знакомые учителя. Среди друзей семьи попадались юристы, чиновники и врачи. Иногда приглашали православного священника готовить детей в гимназию.[65] Гораздо позднее Ленин, уже убежденный марксист, с неодобрением вспоминал, что воспитывался в православном благочестии. Ленин порвал с христианством, когда ему исполнилось 16 — через год после того, как умер отец, и за год до казни брата.

Когда Ленин впервые увидел евреев? В своих сдержанных, подвергшихся самоцензуре, мемуарах младший брат Ленина Дмитрий вспоминает вот какой эпизод, неожиданно проливающий свет на этот вопрос. Еще подростками Дмитрий и Владимир, в бытность свою в Казани, пошли на оперу Жака Фроманталя Галеви «La Jui've» (Жидовка). В центре сюжета — история любви и страданий Рахили, приемной дочери Элеазара, серебряных дел мастера, и Леопольда, швейцарского наследного принца. Прошедшая премьерой в 1835 г. в Париже, «Жидовка» возвращает слушателей в XV в. и рассказывает о жестокости и непримиримости к евреям со стороны католической церкви, о тяжелом положении евреев и гонениях против них в позднем Средневековье.

Опера удачно использует романтические клише: Рахиль оказывается потерянной дочерью кардинала, а кардинал вынужден пойти против собственной дочери, вооружившись карающим мечом главенствующей религии. Сидя в казанском оперном театре, Владимир и Дмитрий впервые увидели множество вещей, которых не видели никогда в жизни, включая пасхальный седер. Именно благодаря этой опере Владимир впервые познакомился с целой эпохой еврейской истории, увидел еврейские ритуалы и еврейских персонажей. Это все было для него в диковинку. Похоже, на Владимира произвела неизгладимое впечатление заключительная сцена, когда стойкая и непреклонная Рахиль и ее неуступчивый старик-отец отвергают спасительное крещение. Взамен их ждет мучительная смерть в котле с кипящим маслом.

Дмитрий вспоминает, что брат был переполнен чувствами. По возвращении домой он не мог уснуть: расхаживал взад-вперед по комнате, напевая темы из «Жидовки» — начиная с арии «Рахиль, ты мне дана небесным провиденьем…». Наибольшее впечатление произвела на него ария Элеазара. Ювелир излагал в ней свои нравственные принципы: «Христиан я ненавижу, их решился презирать, но теперь я прибыль вижу — можно денежки достать!» Эта ария невероятно вдохновила Володю Ульянова, он повторял ее снова и снова.[66] Тринадцать лет спустя, в сентябре 1901 г., Ленин провел некоторое время в Мюнхене. Он писал матери, что был в мюнхенской опере, где «с великим наслаждением» слушал «Жидовку». Попутно он упомянул, что слушал эту оперу в 1887 или в 1888 г., но «некоторые мотивы остались в памяти».[67]

Ленин жил жизнью сценических героев «Жидовки» и, как восторженный зритель из русской глубинки, отождествлял себя с персонажами французской grand opera. Со всеми теми, кто извлек из позднего Средневековья и возродил в сценической форме отчаяние, страсть, гордость и страдания гонимого народа. Для молодого Владимира Ульянова евреи долгое время оставались сценическими персонажами — порой мелодраматичными, порой героическими, но всегда принадлежавшими сфере искусства, не жизни. И о «Жидовке» Ленин писал точно так же, как написал бы об удачном исполнении «Кармен» или «Риголетто».

Если бы он хоть что-нибудь знал о Бланках, им бы владели совсем иные чувства. Он упоминает «Жидовку» в письме к Марии Бланк, матери, которую нежно любил, называл «ангелом» и всегда старался ее успокоить и обезопасить, особенно после казни его старшего брата Александра, повешенного за покушение на царя. Так что вряд ли Ленин что-нибудь знал о происхождении матери. Неудивительно, что он ходил слушать музыкальный шедевр Галеви дважды: «Жидовка» была очень популярной оперой, которую ставили во многих театрах и которую высоко ценили Рихард Вагнер, Гектор Берлиоз и Густав Малер. Замечательно, что на Ленина не произвели впечатления ни колоритные сцены жизни средневековой Швейцарии, ни роскошные костюмы и яркие иудейские персонажи. Зато на него произвел незабываемое впечатление прагматичный, балансирующий на грани цинизма ювелир Элеазар. Как только дело заходит о его финансовых интересах, Элеазар с легкостью отказывается от деланой ненависти к богобоязненным христианам и без колебаний жертвует идеологией ради сиюминутной практической выгоды.

Впечатление, которое на Ленина прозвела опера Галеви, сродни его впечатлениям от романа Николая Чернышевского «Что делать?», который, возможно, оказал кардинальное воздействие на формирование ленинского мировоззрения. Написанный поклонником французского утопического социализма, этот роман построен по принципу намеренно двусмысленной социалистической риторики. На уровне сюжета роман представляет собой тривиальный любовный треугольник, историю освобождения молодой женщины от гнета мелкобуржуазной семьи, происходящую на фоне становления мануфактурного производства. Однако роман читается по трем-четырем кодам, он полон скрытых намеков, на которых, к примеру, построен и знаменитый разговор Веры Павловны с Лопуховым, знающих, что их подслушивают.

[58] CAHJP. HMF 777 A-В (оригинал в ГАРФ, ф. 109, 1-я экспедиция, 3 отд., ед. хр. 53, «Материалы по доносу раввина М. Каценеленбогена о существовании в Могилевской, Киевской, Волынской, Подольской, Полтавской, Херсонской, Екатеринославской и Бессарабской губерний хасидских сект». 1836), л. 2–33.

[59] Штейн. Ульяновы и Ленины. С. 43.

[60] Эйтингина Мария. «Да соделаемся верными слугами…» еврейская молитва за российского императора // Бойцов Михаил, Данилевский Игорь ред. Казус: индивидуальное и уникальное в истории. М.: Наука, 2007. С. 334–360, особенно см. с. 339–344.

[61] Ленин В.И. Полное собрание сочинений (5-е издание). Т. 55. М: Издательство политической литературы, 1967–1981 гг. С. 328. Здесь и далее: Ленин В.И. ПСС.

[62] Service Robert. Lenin: A Biography. London: Macmillan. 2000. P. 28.

[63] Подробнее см. Petrovsky-Shtern Yohanan. Jews in the Russian Army, 1827–1917: Drafted into Modernity. Cambridge: Cambridge University Press. 2008. P. 69–71, 85-

[64] Штейн. Ульяновы и Ленины. С. 286.

[65] Ульянова-Елизарова А.И. О В.И. Ленине и семье Ульяновых. Воспоминания. Очерки. Письма. Статьи. М.: Политиздат, 1988. С. 25–27, 37, 107–111.

[66] Ульянов Д.И. Очерки разных лет. М.: Политиздат, 1976. С. 112.

[67] Ленин В.И. ПСС. 55: 202.