Еврейский вопрос Ленину: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава первая

Из ниоткуда в Житомир

Вначале был скандал. Начался он в январе 1841 г. в гражданском суде Житомира Волынской губернии Российской империи, когда мадам Финкельштейн, житомирская мещанка, подала в суд на некоего Бланка. А может, это сам Бланк подал на Финкельштейн. Делов-то было — невозвращенный долг в несколько десятков рублей! Судебные слушания вылились в энергичную перепалку. Обвинения Бланка, ко всем ее финансовым и жизненным неурядицам, вывели Финкельштейн из себя. Сперва она принялась распекать Бланка, злосчастного еврея, позволившего своим сыновьям перейти в православие. Затем она заклеймила христианство как язычество — в некотором смысле преувеличение с ее стороны — и предрекла сыновьям Бланка, этим законченным нечестивцам, собачью смерть. Подытожила Финкельштейн свое выступление, заявив, что Бланк, хоть и еврей, сам сдохнет как собака.

К сожалению, в архивных документах отсутствует полный отчет о прозрениях Финкельштейн относительно блистательного будущего семейства Бланков. Не можем мы оценить и фразеологически насыщенный идиш мадам Финкельштейн, поскольку протокол судебного заседания велся по-русски. Но даже если бы нам и удалось восстановить колоритную речь Финкельштейн, русские православные чиновники все равно ничего бы в ее речах не поняли. Ни один из них — ни судья, ни его помощник, ни судебный писарь — идиша не знали. Впрочем, помимо истца и ответчика в суде находился некто, хорошо знакомый и с Бланками, и с идишем. Этот человек — скорей всего, приехавший из Санкт-Петербурга, чье имя в документах не упоминается, — обратился к Финкельштейн с вопросом и упреком. «Мадам Финкельштейн, — заявил он с места, — как вы можете упрекать Бланка? Позвольте заметить, что его сын Александр Дмитриевич — врач в Санкт-Петербурге, служит по медицинскому департаменту и женат, между прочим, на сестре самого Карла Ивановича Гроссшопфа!»

До сих пор Мошко Бланк сидел и слушал. Но, если верить его собственным словам, когда он услыхал имя тестя своего сына, государственного служащего в столичном граде Санкт-Петербурге, более он сдерживаться не мог. В своем ходатайстве на имя губернатора Бланк признается, что в этот самый момент его так и подмывало плюнуть мадам Финкельштейн прямо в лицо. Но как человек глубоко порядочный, он сумел сдержаться и плюнул на пол — рядом с Финкельштейн. Затем он провозгласил во всеуслышание и по-русски, что на такие слова, какие позволила себе Финкельштейн, всегда следует плевать.

Этот курьез решил суть дела. Знавшие только по-русски, судебные заседатели бестрепетно выслушали идишские проклятия Финкельштейн, поскольку ни бельмеса в еврейском языке не смыслили. Но когда они увидели, что Бланк плюется в присутственном месте, да еще и подтверждает свой оскорбительный по отношению к суду поступок вполне им понятным словесным оскорблением, терпению судейских чиновников пришел конец. Поступок Бланка был им понятен без перевода. Они сочли его действие ничем не спровоцированным оскорблением общественного присутствия, распорядились немедленно арестовать Бланка и приговорили его к тюремному заключению за оскорбление суда, присутственного места, членов суда и всей судебной системы России. Бланк, оскорбленный в своих лучших чувствах, подал жалобу генерал-лейтенанту Бибикову, генерал-губернатору Киевской, Подольской и Волынской губерний. В своем ходатайстве об освобождении Бланк в деталях рассказал обо всем происшедшем и обвинил Финкельштейн в том, что она вывела его из себя, оскорбив его детей, которые действительно приняли государственную православную религию. Мошко Бланк жаловался на свою незавидную судьбу невинно обвиненного и сетовал, что он вот уже 9 недель сидит в заточении, хотя никакой вины на нем нет.[1]

Этот случай из жизни Мошко Бланка так бы и остался очередным маловажным эпизодом из истории евреев Российской империи, если бы не два важных обстоятельства: во-первых, в этом эпизоде любопытным образом проявилось отношение местечковых евреев черты оседлости к выкрестам, а во-вторых, здесь мы находим немаловажные в исторической перспективе детали из жизни семейства Бланков.

В черте еврейской оседлости — или просто в черте, как она обычно называлась, — в начале XIX в. проживало около одного миллиона евреев. Черта оседлости включала территорию 15 западных губерний, включенную в состав Российской империи в конце XVIII в. в результате трех разделов Польши. Евреи, которым до тех пор не дозволялось жить в России, теперь оказались российскими подданными, приписанными к мещанскому и торговому сословиям и обитающими на западных и югозападных приграничных территориях. Невзирая на то, что они были подданными русского царя, евреям в абсолютном большинстве — кроме разве что зажиточных гильдейских купцов, сосланных в Сибирь преступников и отслуживших службу солдат — не дозволялось селиться за чертой оседлости вплоть до эпохи Великих реформ Александра II.

Северная столица России Санкт-Петербург, где обосновались два сына Мошко Бланка, располагалась далеко за пределами черты, географически — на территории, которая никак не ассоциировалась с еврейским присутствием, вдали от еврейских общин, в далеких нееврейских краях. Несдержанная мадам Финкельштейн была уверена, что уехать в Санкт-Петербург и принять православие — самая что ни на есть измена, предательство еврейских ценностей, отказ от наследия праотцев, от всего того, что она, возможно, называла словом идишкайт (еврейской традицией). Она по праву полагала, что Бланк не заслуживает ничего, кроме проклятия, и со смаком его произнесла.

Иного мнения придерживался Мошко, или, точнее, Моисей Ицкович Бланк. Как мы увидим в главе 2, Мошко считал еврейский штетл местечком бесконечно скучным и пустым, своих сородичей евреев — забитыми религиозными фанатиками, а их иудейские традиции — насквозь прогнившими и безнадежно устаревшими. С точки зрения Мошко Бланка, евреи дурно относились к родному отечеству, отличались наглостью и заносчивостью и презирали государственную власть. Примите к сведению, например, брезгливое отношение Финкельштейн к просвещенным или, не приведи Господь, крещеным евреям, которые поселились в столице империи и выучились на врачей. В отличие от всех этих евреев, он сам, Мошко Бланк, был человеком глубоко лояльным по отношению к властям, готовым рьяно служить царю и отечеству, а в будущем — и русскому Богу.

Из того, что мы знаем о Бланке, можно предположить, что он боготворил Российскую империю — ее религию, язык, систему просвещения и ее чиновный аппарат — просто потому, что во всем этом он видел воплощение государственной власти. Мошко преклонялся перед силой и могуществом Российской империи и решительно презирал евреев, жалких неудачников. Бланк жил ценностями мелкого русского чиновника или бюрократа среднего ранга, обсуждавшего продвижение по государственной службе с таким же придыханием, с каким мадам Бовари рассуждала о поездке в Париж. Все то, что Бланк не осмелился сделать во время судебного заседания по делу Финкельштейн, он проделывал до этого много раз в отношении ее родственников. Бланк всегда и везде плевал в лицо финкельштейнам, своим евреям-соплеменникам, — в прямом и переносном смысле слова.

Мошко Бланк был отцом Александра Дмитриевича Бланка, чья дочь Мария Александровна Бланк произвела на свет Божий Владимира Ульянова, более известного миру под именем В.И. Ленин. Среди отечественных историков найдется немало мифоманов, готовых видеть в Ленине некий аватар Мошко Бланка: оба якобы ненавидели собственный народ. С нашей точки зрения Бланка вряд ли можно считать прадедом русской революции: эта роль уже отведена другому крещеному еврею, Карлу Марксу. Но даже если он и не прадед русской революции, тем не менее как прадед Ленина по материнской линии и вечно живой скелет в шкафу русского большевизма Мошко заслуживает самого пристального внимания. Чтобы набросать портрет Мошко Бланка, мы сперва поместим его в Староконстантинов, где он жил не совсем правоверной еврейской жизнью, а затем переместим его в Житомир, где он причастился Святых тайн и преставился, как подобает правоверному христианину.

У черта на куличках

Старый град Константина (по-русски Староконстантинов) упоминается в сохранившихся раннемодерных общинных документах (на древнееврейском языке) этого города как «Константин яшан». Городок расположен в небольшом треугольнике, который образуют, сливаясь, реки Случь и Икопоть. Городок — местечко — сперва был небольшим селом, упоминаемым в хрониках около 1525 г., а в 1561-м был продан в частное владение польскому шляхтичу. Первоначально он принадлежал князю Константину Острожскому (1526–1608), одному из богатейших польских магнатов, которого за службу Речи Посполитой король назначил воеводой Киевских и Волынских земель. В честь своего владельца городок и был назван Староконстантинов. Константин Острожский возвел вокруг города башни, соединил их крепостными стенами, установил пушки и повесил на въездах в город мощные тяжелые ворота. Он также позволил татарам, полякам и евреям селиться в городке и заниматься торговлей. В 1637 г. польский король Владислав даровал городу Магдебургское право. Жители Староконстантинова, преимущественно евреи, получили особую привилегию, позволявшую им проводить регулярные ежегодные ярмарки, заниматься винокурным промыслом, пивоварением и винно-водочной торговлей. Поначалу владелец не обременял своих подданных налогами: в ярмарочные дни с них взимали в магнатскую казну один польский грош за телегу, груженную товаром, и два — за право пользоваться складскими помещениями на рыночной площади.

В 1618 г. вторглись татары и дотла разрушили Староконстантинов, а в 1648 г. только что восстановленный город был вновь разорен восстанием украинских казаков. Однако к концу XVII в. Староконстантинов поднялся из пепла и вновь завел незатейливую торговлю. В 1766 г. Станислав Любомирский и Август Чарторыйский учредили новые городские ярмарки, способствующие развитию местного хозяйства. Из-за близости к такому исключительно важному центру международной торговли, как Бердичев, Староконстантинов так и остался прозябать небольшим и неполноценным торговым местечком. За исключением Большой синагоги, он был почти сплошь деревянным, с домами, обмазанными глиной и крытыми соломой или дранкой. Не удивительно, что в XVIII и XIX вв. пожары то и дело разрушали город.

Будучи сам предметом торговли, городок часто переходил из рук в руки. В XVIII в. Староконстантинов перешел к графине Констанции Ржевуской, наследнице крупных магнатских семей Ржевуских и Любомирских.[2] После третьего раздела Польши Ржевуская — как и многие другие польские магнаты, владельцы близлежащих местечек — погрязла в долгах. Ржевуская любила роскошь, искала развлечений в Вене и Париже. Ее долги достигли 2,3 млн рублей. Ее сын, доморощенный композитор, яркий авантюрист и любитель восточной экзотики, также наслаждался жизнью и не упускал своего: однажды он потратил 2 млн. злотых на 70 арабских жеребцов.

Надеясь умилостивить русского царя и выпросить у него вспомоществование, в 1818 г. Ржевуская устроила роскошный бал в честь Александра I. С этой целью она покрыла грязные улицы Староконстантинова коврами и вдоволь угостила расквартированный в местечке армейский полк бесплатной водкой, медом и мясом. Чтобы возместить себе неимоверные расходы, Ржевуская обложила своих подданных непомерными налогами и уговорила царя назначить специальную комиссию, ответственную за ее финансовое благосостояние, — комиссия и должна была разобраться с ее долгами.

Это занятие не шибко прельстило российских чиновников. После польского восстания 1830–1831 гг. власти намеревались сделать Староконстантинов, как и многие другие частновладельческие польские города, русским городом в смысле политическом, казенным в смысле экономическом и по возможности уездным городом в смысле административном. Русские государственные мужи изо всех сил старались лишить этот городок его частновладельческого статуса и передать его под контроль государственной казны. Они дошли даже до того, что обсуждали с Ржевуской, как бы выкупить у нее это местечко в казну, что, безусловно, позволило бы ей отдать долги многочисленным кредиторам. Пока шли переговоры, комиссия присвоила почти полмиллиона рублей, практически ничего не сделала для разрешения проблем Ржевуской и оставила ее умирать в нищете и полном расстройстве чувств. В конце 50-х гг. годов XIX в. местечко было выставлено на торги — и выкуплено отчасти государством, отчасти княгиней Анной Абамалек.

Мошко Бланк мог не знать деталей русско-польского спора о Староконстантинове, но он, несомненно, знал, что его местечко было преимущественно еврейским, немного польским, но при неуклонно возраставшем русском присутствии. Среди трех этнических групп населения власть, богатство и влияние распределялись в высшей степени неравномерно. В 30-е гг. Староконстантинов насчитывал 5483 мужчины и 5453 женщины мещанского населения. Кроме того, в городе жили обедневшие и ожесточившиеся шляхтичи — 99 мужского и 84 женского пола, главным образом — католики польского происхождения, которым остались разве что воспоминания о былом политическом величии и военной славе. В городе располагался монастырь капуцинов с его 26 монахами — слабеющая память об угасавшем католическом господстве в Восточной Европе. Русская православная церковь, прежде окормлявшая главным образом крестьян, теперь прочно утверждала свое законное присутствие в городе. Из 4 староконстантиновских православных церквей две отобрали у католиков и перестроили на византийский архитектурный манер. В городе обосновались 13 семей православных священников, служение которых теперь было доступно городскому населению. Заявило о себе и российское военное присутствие в городе. Здесь осели примерно 56 отставных солдат и их 67 родственников женского пола. Также в городе постоянно проживали в качестве зарегистрированных жителей 91 стражник и с ними женщины — члены их семей, числом 31. В местечке власти расквартировали также и небольшую группу из 49 кантонистов — детей русских солдат, находившихся в ведении Департамента военных поселений Военного министерства, но временно распределенных среди жителей в качестве бесплатной рабочей силы.[3]

Староконстантинов был типичным местечком с его обязательной рыночной площадью, с торговлей по установленным дням, с его отменным производством вин и водок и зачаточным городским самоуправлением. Тем не менее Мошко Бланку Староконстантинов представлялся задрипанной деревней. По окраинам местечка ютились в своих хатах крестьяне трех групп (преимущественно православные): 109 мужского и 118 женского пола, исправно платившие налоги государству; 886 крестьян мужского и 954 женского пола, платившие налоги помещикам и, соответственно, 34 и 43 души, финансово подотчетные православным священникам. В городе было 1402 дома, из которых 756 принадлежали православным крестьянам, 158 — обедневшей шляхте и 488 — евреям.

Для маленького местечка полторы тысячи жилых домов было немало, однако же только 4 из них были каменными. Большинство местечковых крестьянских построек были просто хатами. Дома стояли вдоль реки, куда и сливались все отходы. Улицы не мостились и не освещались, впрочем, как и центральная рыночная площадь. Прямо в центре города располагались еврейские скотобойни. На рыночной площади приезжающие торговцы продавали местные товары — бакалею и молочные продукты — прямо с телег, служивших одновременно складом, магазином и прилавком. Коровы и козы бродили по городу среди не огороженных домов. Прибавьте к этому тягучий запах навоза и густую вонь скотобоен, выходивших на рыночную площадь, и вы получите полное представление об ароматах Староконстантинова, соединявшего в себе одновременно маленький городок и большую деревню.

В XIX веке Староконстантинов мало изменился. Вот впечатления некоего Н. Зюца, человека широких взглядов, офицера 45-го Азовского Его императорского высочества великого князя Бориса пехотного полка. Он писал в 80-е гг.: «Мы знаем, что Староконстантинов грязен сверх всякой меры, но если мы захотим выяснить причины такого положения, мы, возможно, узнаем, что даже евреи, кого обычно в этом упрекают, не имеют к этому отношения… проехать по улицам города — настоящее испытание, так как они не мощеные. Камни, бывшие когда-то мостовой, давно утонули в грязи. Так что во время дождя они только мешают проехать». И добавляет: «Санитарное состояние города ужасно, если судить по здоровью горожан».[4]

Урбанизация местечка

Православные крестьяне были сельским лицом Староконстантинова, тогда как евреи всячески споспешествовали его урбанизации. Они строили дома как постоялые дворы и корчмы для пребывающих в постоянном движении представителей чиновного и торгового сословия. В начале XIX в. в городе был только один купец третьей гильдии из православных и 12 — из евреев. Да еще один купец второй гильдии (вторая по капиталу степень в торговле), тоже еврей, скорее всего — Дувид Штейнберг, нувориш по самым высоким экономическим стандартам того времени. В 1796 г. староконстантиновские евреи заново выбрали кагал, местную еврейскую общинную организацию, состоящую из 16 старост, среди которых самыми влиятельными оказались Штейнберг, богатейший человек в городе, а также некий Мошко Берман, гильдейский купец, торговавший солью.[5]

Если прибавить к вышеперечисленным жителям Староконстантинова еще и 102 представителя местной еврейской торговой элиты обоих полов, то получим представление о количестве евреев высшего и среднего классов в городе. Богатейшие евреи составляли немногим более 1 % староконстантиновской еврейской общины. Горожане-христиане (помимо крестьян) насчитывали 300 мужчин и 286 женщин, а на долю евреев здесь приходилось 7313 (из них 3625 мужчин и 3688 женщин), то есть 67 % городского населения.

Евреи несли ответственность за большую часть местечкового хозяйства, остававшегося заурядным и недоразвитым. Так что у Мошко Бланка были свои резоны недолюбливать родное местечко. Без учета торговли зерном и продуктами земледелия, город приносил ежегодно в казну Ржевуской чистого дохода 24 450 рублей серебром. Традиционно занятые в такой отрасли хозяйства, как аренда постоялых дворов, мукомольных мельниц, рыболовных прудов, производства медовухи и вина (землевладение евреям было запрещено), евреи платили Ржевуской 16 286 рублей серебром за одни только предоставленные им арендные привилегии. Евреи открыли 46 постоялых дворов в этом уезде. Вместе с другими жителями местечка они платили чинш — регулярный фиксированный оброк за недвижимое имущество — примерно 8163 рубля серебром в год.[6] Поскольку евреям принадлежала треть всех домов в городе, они, по видимости, вносили как минимум треть всей суммы оброка. Таким образом, евреи — 67 % от общего населения местечка — обеспечивали по крайней мере 75 % городского дохода.

Самые богатые зарабатывали торговлей. Исаак Грунберг, Абрам Монита и Йос Каплан покупали товары оптом в австрийских Бродах и продавали в розницу в Житомире, Бердичеве и Староконстантинове.[7] Но не следует переоценивать личное благополучие некоторых староконстантиновских евреев. В одной хате жило 3 человека крестьян, тогда как евреев приходилось 12–15 человек на один дом. В отличие от крестьян, однако, евреи были свободными налогоплательщиками, хотя многие из них едва сводили концы с концами, не говоря уже о том, чтобы платить налоги.

Мошко Бланк вполне мог платить налоги и мечтал войти в староконстантиновскую экономическую элиту, однако местечко, где % населения с трудом перебивалось, его мало устраивало. В особенности ему был противен исключительно традиционный характер местечка.

В середине XIX в. в Староконстантинове насчитывалось 25 еврейских молельных домов, где регулярно молилось 1379 человек (женщин губернские ревизоры обычно не считали). У 5 официально зарегистрированных меламедов (частных учителей), открывших небольшие ешиботы — еврейские училища низшего разряда, обучалось 26 студентов, изучающих Талмуд. В городе также функционировали хедеры, начальные школы, где обучалось 263 еврейских ребенка. За отсутствием специальных помещений хедером служил учительский дом, где 10–15 учеников теснились в гостиной вокруг обеденного стола поближе к печке. Староконстантиновские евреи гордились своим традиционным образованием и выкладывали за него последние гроши. Книги на древнееврейском — гомилетика, Тора с комментариями, раввинистические трактаты и респонсы, сочинения по этике (мусар), хасидские сочинения и даже каббала — стоили дорого: от 70 коп. до 2 рублей серебром, и все же при скудных своих доходах евреи тратились на книги.

[1] ЦДIАУ, ф. 442, оп. 150, од. зб. 82 («По жалобе староконстантиновского мещанина Мошки Бланка», 1841), арк. 1–2 зв.

[2] ЦДIАУ, ф. 486, оп. 3, од. зб. 335 («По иску чиновника Тамочкина», 1865), арк. 138.

[3] ЦДIАУ, ф. 442, оп. 789а, од. зб. 298 («По представлению Житомирского губернатора о вреде и неудобстве иметь уездные города», 1839), арк. 10–13.

[4] [Пехотного 45-го Азовского Е.И.В. Великого князя Бориса Владимировича полка] Поручик Н. Зютц. Описание города Староконстантинова от начала основания до наших дней (1561–1884). Староконстантинов: С. Аренберг, 1884. iii-iv. 21–22.

[5] CAHJP, НМ9309.6 (оригинал в ЦДIАУ, ф. 210, оп. 2, од. зб. 24, «Подольское наместническое правление в составлении еврейских кагалов, 1796), арк. 7–8.

[6] ЦДIАУ, ф. 442, оп. 789а, од. зб. 298 («По представлению Житомирского губернатора о вреде и неудобстве иметь уездные города», 1839), арк. 10–13.

[7] CAHJP, НМ2/9453.12 (оригинал в ЦДIАУ, ф. 442, оп. 789а, од. зб. 120, «По отношению министерства финансов с приложением списка приезжающих в Броды для закупки товаров», 1839).