Еврейский вопрос Ленину: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В местечке книгу приобретали, чтобы ее читать, а не ставить на полку. Богатый гильдейский купец из близлежащего местечка Радзивилов жаловался столичным властям, что во всей Волынской губернии около миллиона книг на древнееврейском, а в одном Староконстантинове — около 20 000.[8] Даже если он сильно преувеличил, его подсчеты означают, что каждый еврей имел в своем распоряжении по крайней мере 2–3 книги. Учитывая, что одна книга стоила столько, сколько дойная коза, этот факт заслуживает самого пристального внимания. Во всяком случае, когда министерские чиновники проводили в 1820-х гг. подсчет еврейских образовательных учреждений, они не обнаружили ни еврейских детей, посещавших русскую начальную школу, ни русских школ для еврейских детей — красноречивое свидетельство традиционного устройства еврейской общины, не тронутой всем тем, что власти именовали просвещением и что они считали основой светского образования.

Положение вряд ли изменилось во второй четверти века, поскольку в 1846 г. ни в одной начальной школе Староконстантинова, где преподавали еврейские учителя, получившие государственную лицензию, русский язык в программу включен не был.[9] По отчетам 1847 г. в местечке не было даже талмуд-торы, начальной школы для бедных детей на государственном обеспечении, где преподавались светские предметы и русский язык. Вместо этого там насчитывалось около 54 хедера среднего разряда, где обучалось 412 учеников, 77 хедера низшего разряда с 1434 учениками и вдобавок — 162 частных меламеда, у которых на обучении состояло около 600 продвинутых учеников.[10] Позже, в 1860-е гг. староконстантиновские евреи согласились открыть еврейскую школу нового типа с русским языком и светскими предметами. И то из 25 записавшихся в нее учеников только 10 регулярно посещали занятия.[11] Мошко Бланк полагал, что ассимиляция евреев в господствующую русскую культуру была бы единственным спасительным выходом из нецивилизованного и затхлого еврейского мирка, безнадежно погрязшего в никчемной обрядности и оскорбительных предрассудках. Не удивительно, что Мошко, как мы увидим, мечтал о большом русском административном городе, подальше от надоевшего ему традиционного еврейства.

Несмотря на свой традиционный характер, староконстантиновская община была весьма разношерстной, и расслоение задевало не только хозяйственную сторону жизни. Как и жители других местечек, здешние евреи никак не могли прийти к единому мнению, какой молельный дом теплее и в какой корчме вино слаще. Они скандалили друг с другом из-за постояльца, ищущего постоялый двор, или покупателя, пришедшего за отрезом холста. Местечковые евреи спорили до одури, принимая ту или другую сторону в тяжбах богатейших купцов города, и не могли уняться, торгуясь о цене соленых огурцов. Они ходили жаловаться старшинам кагала, если некоему еврею дали на постой трех офицеров расквартированного в местечке пехотного полка, в то время как его сосед получал только двух.

Староконстантиновские евреи вносили деньги на развитие городской инфраструктуры, надеясь таким образом заслужить доверие начальства и добиться большего влияния на еврейскую общину. Так, например, некий сторонний наблюдатель (нееврейского происхождения) с одобрением отзывался о деятельности Израиля Эпштейна и Авраама Красносельского, местных филантропов, которые в середине XIX в. дали существенную сумму на устройство в городе еврейской больницы на 20 коек, первой городской публичной библиотеки и первой светской еврейской школы. Разумеется, староконстантиновские евреи всегда и везде спорили о том, чей цадик — глава хасидской общины — ближе к Богу, чей магид-проповедник лучше объясняет недельный раздел Торы и чей сын знает наизусть больше текстов из Талмуда.

Кроме евреев, соблюдающих традиции и изучающих Тору, в городе жили также и еврейские контрабандисты, дружившие с таможенниками; евреи-пьяницы, известные местным трактирщикам как дебоширы; евреи-бродяги, которых рядовые домовладельцы подозревали в воровских наклонностях. Контрабандисты регулярно платили староконстантиновскому суду и таможенникам определенную сумму из своих доходов — наличными, полынной водкой, кофе, сахаром или колониальным чаем. Те же, кто не хотел делиться, становились жертвами пристрастности местных судов.[12] Одним словом, жизнь в местечке кипела. Анонимный осведомитель рассказывает невероятную историю о том, как полицмейстер Константин Грек шел пьяный по городу, поддерживаемый с обеих сторон двумя подвыпившими проститутками-еврейками, а за ними следом шел еврейский оркестр, исполнявший Марш Кошута, и все это на глазах веселых горожан, евреев и христиан, кричавших им вослед: «Шапки долой! Ура!»[13]

Богу Богово

Каким бы пестрым ни было население города, еврейские бродяги и верноподданные горожане ценили одно и то же: теплый дом, здоровых детей, постоянных покупателей и горячую еду, но особенно они ценили благословение хасидского цадика, чья исключительная магическая сила и близость к Всевышнему обеспечивали еврею все вышеперечисленное. Хасидизм родился как движение религиозного энтузиазма, завладевшее помыслами и сердцами тысяч евреев, мужчин и женщин. Хасидизм распространился за четверть века по огромной территории Восточной Европы. Хасиды пользовались особой популярностью на Волыни и в Староконстантинове.

Евреи всячески поддерживали своих хасидских наставников, чья проповедь возвышала последователей в собственных глазах, вне зависимости от их общественного положения и финансового статуса. Хасиды учили, что не столько и не только изучение Талмуда приближает человека к Богу, сколько самая обыкновенная молитва, произнесенная с особым душевным подъемом и особой сосредоточенностью. Они учили, что даже такие низменные существа, как женщины, хранят в себе божественную искру и заслуживают духовного подъема, — весьма необычный взгляд для женоненавистнического еврейского (и нееврейского) общества той поры.

Помощи, совета, исцеления и благословения у хасидских лидеров искали и зажиточные, и бедные евреи. Двор цадика стал для евреев новым Иерусалимским храмом, стол в центре хасидского застолья — алтарем, объедки с тарелки цадика — останками священнической жертвы, а слова цадика — самым что ни на есть божественным откровением. Староконстантиновский купец Пинхас Бромберг, поставщик Житомирского военного госпиталя, писал жене из Санкт-Петербурга, что он обязан своим громадным состоянием и влиянием исключительно духовному покровительству рабби Израиля, цадика из Ружина, известного как Ружинский ребе. В 20-е и 30-е гг. он был, наверное, самым влиятельным хасидским лидером в черте оседлости. Говоря о духовном покровительстве, Бромберг имел в виду, что Израиль из Ружина предстательствует перед Всевышним за Бромберга и молится о его, Бромберга, процветании и успехе. Преданный Российской империи и одновременно своим хасидским обычаям, Бромберг надевал зеленого сукна цивильное платье, когда встречался с министрами в Санкт-Петербурге, но на шабат даже в столице он надевал штраймл, меховую хасидскую шапку.[14] Мошко Бланк решительно презирал всех этих хасидов. Как мы увидим в дальнейшем, Бланк доносил на них правительственным чиновникам как на подрывной элемент не только потому, что держал их за шарлатанов, но также потому, что ему было обидно наблюдать, с каким рвением еврейская экономическая элита поддерживает хасидских цадиков.

Евреи Староконстантинова отправляли богослужение в своих многочисленных молельных домах. Но на Дни трепета они собирались в Большой городской синагоге, к которой нежно обращались в женском роде (хотя надо было бы в мужском) — бейс-кнессес ха-гедуле, что и было отражено на титульном листе синагогального пинкаса, книги записей староконстантиновской общины. Синагога представляла собой великолепное каменное строение с железной кровлей. Запрещая хасидскую литургию и хасидские молитвенники, нашпигованные каббалистическими глоссами и литургическими новшествами, эта синагога воплотила собой безуспешную попытку воспротивиться проникновению обычаев хасидизма в традиционный еврейский уклад. Впрочем, однако, старейшинам Большой синагоги приходилось блюсти корректность, поскольку разнообразные хасидские сообщества окружали со всех сторон этот миснагидский — то есть антихасидский — оплот, религиозную институцию литовского иудаизма. Старейшины, кроме всего прочего, разрешали хасидам пользоваться синагогой как местом хранения своей религиозной утвари. Последователи хасидских обрядов собирались главным образом в местном молельном доме или в хасидском бейс-мидраше, «доме учения», который назывался Мяскивкер клойз, по имени покойного богатого мясника Йосифа Мяскивкера.

Помимо вновь появившихся хасидских молельных домов в Староконстантинове возникло, по крайней мере, 5 благотворительных организаций хасидского направления: религиозное братство «Нер Тамид» (Вечная лампада), общество «Приют странствующих», Братство изучающих Мишну и Талмуд, Общество священных записей (и добрых дел), а также еще один Большой молельный дом Братства изучающих Мишну. Все эти братства зиждились на мистических новшествах в литургии, все они продвигали изучение каббалы и все занимались благотворительностью. Некоторые благотворители из этих хасидских обществ привезли в город самого рабби Авраама Иехошуа Хешеля, известного как Аптер ребе, проживавшего в Меджибоже на Подолии: рабби Хешель приветствовал добродетельность этих обществ и оставил соответствующие благословения в их общинных книгах.[15] Члены этих братств представляли собой духовную элиту местечка, они были самыми богословски образованными евреями Староконстантинова. Мошко Бланк был не их поля ягода и с ними дела не имел.

Большая синагога и Большой хасидский молельный дом представляли две главные религиозные силы города. Третья была социоэкономической — речь идет о кагале, еврейской общинной организации, отвечавшей за сбор налогов, благотворительность, благосостояние еврейских учебных и религиозных заведений, а после введения для евреев воинской повинности в 1827 — также за рекрутские списки. Староконстантиновский кагал состоял из 4 старейшин с гильдейским купцом Мошко Берманом во главе. Еврейский кагал был благочестивой по форме, прагматической по сфере деятельности и меркантилистской по сути институцией.[16] Члены староконстантиновского кагала возглавляли также Погребальное братство, самую богатую и влиятельную еврейскую институцию в местечке. Это братство распределяло пожертвования городских торговцев поровну между хасидскими и нехасидскими сообществами, согласно дотошно составленному списку дарителей и получателей, сохранившемуся в книге записей Большой синагоги. Взаимодействие хасидских и нехасидских институтов в Староконстантинове позволяет предположить, что местные руководители нашли действенный способ подключить хасидов к полноценной — за пределами групповой и религиозной вражды — общинной жизни местечка.

Когда Мошко Бланк решил восстать против хасидского засилья, он полагал, что способствует просвещению мракобесов и искоренению их темных каббалистических верований, хотя, по сути, он шел против кагала, Большой синагоги, еврейских благотворительных братств и хасидских групп — одним словом, против всех. Как мы вскоре убедимся, община, хотя и неоднородная культурно, социально и экономически, отреагировала на поступки Мошко единодушно, возненавидев доносчика.

Казнь египетская

Местечковые евреи черты оседлости не так боялись рекрутчины, как они боялись пожаров, сезонного бедствия черты оседлости. Архивные документы Волынской, Подольской и Киевской губерний свидетельствуют, что в первой половине XIX в. для жителей местечек и городской администрации пожары были настоящей чумой. Из-за пожаров в 20–30-е гг. сотни еврейских и христианских семей остались без крова в таких городах и местечках, как Балта, Гайсин, Летичев, Шепетовка, Сокаль и Судилков, а также в десятках других населенных пунктах черты. Пожар 1843 г. в Сатанове уничтожил 21 дом, где проживали христиане, и 9 еврейских домов, а также еврейскую баню (микву), больницу и скотобойню. Меджибожский пожар 1842 г. всего за 45 минут уничтожил 27 христианских домов и 21 еврейский дом в городе. Ветреная погода и засуха 1841 г. стали причиной пожара в местечке Махновка, где сгорело 4 кирпичных и 23 деревянных дома, школьное здание и городской магистрат; батальон Селенгинского полка, усиленный пожарной командой Махновки и местной полицией, так и не смог остановить это бедствие.[17]

Иногда пожар истреблял весь город. За несколько лет до опустошительного пожара 1808 г. в Староконстантинове пожар в соседнем Луцке разрушил 96 каменных домов, 200 деревянных, 23 каменные лавки, 25 каменных полуподвалов и 220 складов, причинив ущерба примерно на 215 830 рублей серебром.[18] Новый пожар поразил Луцк сухим и ветреным летом 1848 г. Сгорели, кроме деревянных и каменных домов, все городские зерновые амбары и 2 громадных католических монастыря: бернар-динский и доминиканский. Уездной администрации пришлось расселить пострадавших горожан в ближайших деревнях и обратиться к столичным властям с просьбой разрешить воспользоваться строительным материалом из принадлежащих государству лесов для постройки новых домов.[19]

Староконстантинов пережил несколько опустошительных пожаров, таких как в 1808 и в 1818 г. Несколькими годами позже, когда Мошко Бланк проживал уже в волынском губернском городе Житомире, 3 августа 1836 г. в Староконстантинове случился новый пожар. Огонь вырвался из трубы на крыше дома Зиси Топоровского, спалил соломенную крышу, перекинулся на три ближайших дома, разрушил их до основания и уничтожил столбы, на которых держались ворота, — причем ворота упали и погребли под собой двух евреев. Испуганные староконстантиновские обитатели, насторожившись, установили ночную стражу и учредили суд над двумя бродягами, которых они заподозрили в поджоге, хотя и не смогли доказать их виновность.[20]

Последовали новые пожары. В 1844 г. огонь поглотил здание магистрата и казенную палату, еврейские лавки на базарной площади — первостепенной важности постройки с точки зрения городского хозяйства и благотворительности, а также большинство деревянных домов города. Около 170 евреев потеряли имущества на сумму от 50 до 200 рублей; около 120 — от 300 до 2000 рублей и 30 землевладельцев и чиновников потеряли имущества примерно на 600 руб. каждый. Начальник местной полиции посчитал, что всего нанесено ущерба примерно на 150 000 рублей — астрономическая сумма по тем временам. Министр внутренних дел Лев Перовский так расстроился, получив эти данные, что назначил немедленную компенсацию каждому городскому жителю по 3 руб. серебром и освободил город от уплаты задолженностей и налогов в казну на несколько лет вперед.[21]

Задолго до того, как начались погромы и революции, местечко натерпелось от пожаров. Лишившись крыши над головой, евреи потянулись в крупные города. В уездных и губернских центрах было больше каменных домов, пожарные команды были лучше оснащены, городская администрация более эффективна, плюс санитарные условия были лучше, чем в местечке, не говоря уже о более выгодных возможностях по найму. Города, конечно, спасали от сезонных летних пожаров, но и там не было защиты от радикальных реформ Николая I, припасенных им для евреев. В 1827 г. Николай ввел натуральную воинскую повинность для евреев, и отныне рекрутчина перешла в ранг самого болезненного вопроса местных общин. Нововведение, которое власти замыслили для наилучшего слияния евреев с русским обществом, сами евреи черты оседлости называли гзейре, на идише — «беда» или «Божья кара».[22] Староконстантинов отличился: реакция местных евреев на введение воинской повинности до безумия напугала правительство, и оно ввело драконовские меры, дабы раз и навсегда подавить общинное неповиновение.

В конце сентября 1827 г., спустя 2–3 недели после публикации Указа о рекрутской повинности, стало ясно, что император не собирается отменять нововведенную меру — вопреки тому, чего ожидали еврейские представители, заплатившие немалые взятки высшим государственным сановникам, — и что местные городские власти и еврейские старшины вынуждены будут этот указ исполнять. Полицмейстер Круковский отправился к старейшинам кагала, собравшимся в доме некоего Йоси Гарштейна, специально чтобы подтвердить монаршую волю. Юдка Рубинштейн, Шмуль Ландо, Абрахам Красносельский, Шмелке Зинковельский и другие гильдейские купцы-евреи из числа богатейших в городе также почтили своим присутствием собрание катальных старшин. Вокруг Гарштейнова дома стали собираться толпы евреев. До них, наконец, дошло, что сбор денег с целью воспрепятствовать введению рекрутчины ни к чему не привел и что последние копейки, которые они собирали для еврейских депутатов, обивающих министерские пороги в столице, пропали втуне. Атмосфера накалилась еще больше, когда стало ясно, что никто из именитых горожан не выйдет к простым жителям местечка и не успокоит их. Озлобленная и выведенная из себя неведением толпа принялась крушить дома, корчмы и лавки местных евреев-богатеев. Городничий немедленно отдал приказ разогнать взбунтовавшуюся толпу и восстановить порядок.

Кому-то удалось убежать, кто-то, наоборот, остался. В результате полиция арестовала шестерых евреев, среди которых не было ни старшин кагала, ни купцов. Позднее городничий попросил прислать воинское подразделение, чтобы расквартировать его в местечке и пресечь дальнейшие стычки. Начальство приказало провести расследование, а местная администрация распорядилась судить военным судом всякого, кто упорствовал в противоправительственных намерениях. Со временем эти волнения в Староконстантинове назвали чуть ли не антирекрутским восстанием.[23]

Мятеж в Староконстантинове следует рассмотреть в ином свете. Конечно, он не был организованной попыткой воспротивиться введению рекрутчины. Скорее это было вполне понятное возмущение обывателей, направленное против верхушки еврейской общины, а не против царской администрации. В середине 1820-х гг. староконстантиновские евреи, как и тысячи других евреев черты, с готовностью отдавали последние копейки, чтобы поддержать еврейских депутатов, которых общины направляли в Санкт-Петербург. Еврейские общинные деятели пытались подкупить русских государственных сановников и помешать таким образом распространению на евреев рекрутской повинности. Когда же этот план провалился, еврейские обыватели поняли, что денежки их пропали втуне, зато перспектива увидеть своих сыновей в солдатском мундире, наоборот, отчетливо замаячила на горизонте. Простые еврейские обыватели хорошо знали, что какой-нибудь гильдейский купец или старшина кагала сделают все возможное, чтобы откупиться и спасти сына или племянника от рекрутчины. Разумеется, местечковые евреи, как и крестьяне окружающих сел, были настроены решительно против того, чтобы отдавать сыновей в армию, но они не были мятежниками. У них не было ни желания, ни требуемой дерзости, дабы бросить вызов властям. Хотя, разумеется, в доносах Мошко Бланка местечковые евреи представлялись неблагонадежными, заносчивыми субъектами, антиправительственно настроенными религиозными фанатиками. Впрочем, такими они виделись ему только с безопасного расстояния — из губернского города Житомира.

Город его мечты

В Житомире Мошко Бланк нашел все то, чего ему недоставало в Староконстантинове. В отличие от Староконстантинова Житомир никогда не был грязным, невыразительным местечком. Напротив, он был известен изумительными городскими ландшафтами. И в городе было сухо. Житомир раскинулся на живописных, из кварца и гранита, холмах вдоль р. Тетерев. Подобно Киеву, Минску и Вильно он был важным административным центром. Заложенный, возможно, еще во времена Киевской Руси, Житомир в прадавние времена стал воеводским центром Речи Посполитой. Городу было даровано Магдебургское право в середине XV в. В XVII в. Житомир стал центром польско-католического образования. После второго раздела Польши в 1793 г. российская государственная администрация подтвердила статус Житомира как центра Волынской губернии. Накануне войны с Наполеоном в городе побывал фельдмаршал Михаил Кутузов, а позднее генерал Петр Багратион.[24]

С точки зрения приезжего из Санкт-Петербурга Житомир выглядел действительно провинциальным городом, но это был настоящий губернский центр. Здесь было все еще ощутимо польское присутствие. С начала XIX в. в городе появляются внушительные каменные здания: католическая семинария Св. Яна из Дуклы; величественное здание кафедрального собора Св. Софии, группа барочных зданий бернардинского монастыря. В начале XIX в. столичные власти приняли решение о том, чтобы разместить в Житомире несколько административных институтов, таких как губернский и уездный суды, городские службы, торговую управу, тюрьму, губернскую школу и магистрат. Для этих учреждений администрация к 20-м гг. объявила подряды на строительство и построила каменные здания в стиле русского классицизма. В 20–30-е гг. в центре города появляются великолепные каменные православные церкви в стиле русского барокко, включая Крестосвятительскую церковь. В XIX в. городские власти заказали постройку кирпичного здания для почтовой службы с постоялым двором, торговыми рядами, конюшней для извозчиков и помещениями для руководства почт.

Несмотря на старинные католические постройки и 43 мануфактуры, которыми все еще владели польские магнаты, Житомир был, безусловно, русским городом. Форменная одежда гражданских чиновников и мундиры военного гарнизона, то и дело мелькавшие на улицах города, наглядно свидетельствовали о присутствии здесь государственной бюрократии. В отличие от места предыдущего жительства Мошко Бланка, Житомир в 10-е гг. XIX в. был гораздо менее еврейским: евреи здесь составляли всего Уз населения. Также и торговцы-евреи не преобладали здесь, как в Староконстантинове, а насчитывали едва ли 25 % от всех торговцев Житомира.

Изо всех сил стремясь поддержать городское хозяйство и поспособствовать улучшению внешнего вида города, столичные власти строили здания и изыскивали всяческие способы привлечь состоятельных людей в Житомир — только чтобы ослабить влияние неуправляемого, неконтролируемого, чудовищного конкурента, который рос вширь и влияние которого в регионе было огромным: близлежащего города Бердичева. Расположенный в 40 верстах к югу от Житомира, Бердичев был в это время крупнейшим торговым центром черты, хотя он и оставался местечком — частновладельческим городом князя Матвея Радзивилла.

Чтобы поднять один город за счет другого, русская администрация подстрекала города к постоянному соперничеству, стравливая Житомир, с его административными институциями, и Бердичев, где не было ни торговой управы, ни магистрата. Более ста христианских и еврейских торговцев просили губернские и столичные власти учредить и в Бердичеве присутственные места. Они жаловались, что при любой малейшей надобности — решить ли налоговые вопросы, возобновить ли просроченные документы, испросить ли новые торговые сертификаты, получить ли разрешение на торговлю или участие в судебном процессе, — им приходилось тащиться в Житомир. Более тысячи торгующих евреев из Бердичева тратили в среднем около 10 руб. на поездку в Житомир, не считая расходов уже в самом Житомире, чтобы выправить нужный документ. Так что купцы и торговцы тратили на эти поездки до 20 000 руб. в год, и притом без всякой выгоды для своего города, а наоборот, в ущерб.[25]

Столичные власти отвечали, что они конечно же заинтересованы в установлении дружеских отношений между двумя городами и что они ждут ответа житомирских евреев. А житомирцы ответили, что они, несомненно, потеряют, если Бердичев станет административно независимым. Тогда администрация, как и следовало ожидать в тяжбе частновладельческого местечка и казенного русского города, повернулась лицом к Житомиру и спиной к Бердичеву. И пока в течение нескольких лет продолжалась война двух городов, бюрократы из Санкт-Петербурга и Киева неявно потворствовали Житомиру. Бердичевские торговцы-евреи их не очень заботили, хотя те и приносили ежегодно 122 500 руб. серебром в городскую казну. Власти хотели и сохранить административный статус Житомира, и не потерять весомые взносы бердичевских евреев.

Такое положение вещей вынуждало зажиточных евреев бросать Бердичев и переезжать в Житомир. Так, туда перенесли свое дело Мошко Губерман и Яков Гальперин, еврейские банкиры Бердичева. Купец второй гильдии Вайншток, поставщик армии и откупщик акцизной водки, также осел в Житомире. Подобно Мошко Бланку из Староконстантинова в Житомир перебрался с семьей Пинхас Бромберг и здесь стал поставщиком большого военного госпиталя. К 1830 г. в Житомире уже было немало богатейших евреев, оказывавших услуги русской государственной бюрократии. Штатный врач Трахтенберг, из евреев, в течение 13 лет служил в житомирском магистрате, пока в 1833 г. местной администрацией не был получен приказ из Санкт-Петербурга избавиться от всех занимавших официальные посты нехристей.

[8] CAHJP, НМ 2/8968.11 (оригинал в ЦДIАУ, ф. 442, оп. 1, од. зб., 4658, «По жалобе радзивильского купца [Даниеля] Гартенштейна на Волынское губернское правление за конфискацию и сожжение принадлежащих ему книг на еврейском языке», 1842), арк. 1–8.

[9] CAHJP, НМ2/9343.1 (оригинал в ДАЖО, ф. 71, оп.1, од. зб. 774, «Списки учеников хедеров и их содержателей по Дубенскому, Ровенскому и другим уездам», 1846), арк. 96–97.

[10] CAHJP, НМ2/9342 (оригинал в ДАЖО, ф. 71, on. 1, од. зб. 771, «Сведения о еврейских учебных заведениях Волынской губернии», 1847), арк. 14; CAHJP, НМ2/9344.15 (оригинал в ДАЖО, ф. 71, on. 1, од. зб. 985, «Сведения о состоянии еврейских учебных заведений Волынской губернии», 1852), арк. 2.

[11] Брайсон А. К истории начального образования евреев в России. СПб. А.Е. Ландау, 1897. С. 34; Kraiz S. Batei sefer yehudiyim ba-safah ha-rusit be-rusya ha-tsarit. Ph.D. diss., Hebrew University, Jerusalem, 1994. P. 73.

[12] CAHJP, НМ2/9480.3 (оригинал в ЦДIАУ, ф. 444, on. 1, од. зб. 139, «Учрежденной по высочайшему повелению секретной комиссии для поимки контрабанды», 1824), арк. 20.

[13] ГАРФ, ф. 109, Первая экспедиция, оп. 40, ед. хр. 24, ч. 22 («По доносу за подписью Александра Веронина о злоупотреблениях начальника генерал-майора Черткова», 1865–1867), л. 12–17.

[14] ГАРФ, ф. 109, оп. 13, ед. хр. 241 («Бромберг», 1838), л. 2,17–17 об.

[15] НБУ, Отдел «Ориенталия» Института рукописи, коллекция пинкасов, ф. 321, on. 1, од. зб. 86 [ОР 129]: Pinkas shel b[et] ha-k[neset] ha-gedolah shel konstantin yashan (Староконстантинов, Волынская губерния, 1836–1929), арк. 1–4, 17. Об отношениях между хасидами и миснагидами (их противниками) в Староконстантинове см. также ф. 321, on. 1, од. зб. 83 [ОР 74]: Pinkas shel [hevrah] magidei tehillim (Староконстантинов, 1802), арк. 2–7; ф. 321, on. 1, од. зб. 85 [ОР 76]: Pinkas de-hevrah mishnayot (Староконстантинов, 1823, копия Авраама Рехтмана, ок. 1911–1912). Социальные и культурные контексты содержащихся в этих документах сведений о хасидизме рассмотрены в статье Petrovsky-Shtern Yohanan. Hasidism, Havurot and the Jewish Street // Jewish Social Studies, vol. 10, no. 2 (2004): P. 20–54.

[16] CAHJP, НМ2/9309.6 (оригинал в ЦДIАУ, ф. 210, оп, 2, од. зб. 24, «Подольское наместническое правление о составлении еврейских кагалов», 1796), арк. 7–8.

[17] CAHJP, НМ2/9307.11 (оригинал в ЦДIАУ, ф. 442, on. 1, од. зб. 5154 [ «Дело о пожаре в м. Сатанов»]), арк. 1–3; CAHJP, НМ2/4778.25 (оригинал в ЦДIАУ, ф. 442, on. 1, од. зб. 4778, «Донесение о пожаре в м. Меджибож Летического повета Подольской губернии», 1842), арк. 1–3; CAHJP, НМ2/9306.15 (оригинал в ЦДIАУ, «О пожаре в м. Махновка», 1841), арк. 1–4.

[18] НМ2/9316.15 (оригинал в РГИА, ф. 1286, on. 1, ед. хр. 205, «По просьбе поверенных от луцких евреев Мейзлиша и Гольдфарба о ссуде им 10 000 рублей», 1808), л. 9–11.

[19] CAHJP, НМ2/9529.3 (оригинал в ЦДIАУ, ф. 442, on. 1, од. зб. 7628, «О выдаче пособия пострадавшим от пожара жителям мм. Острога, Ковля, Теофилии и Кременца», 1840-е гг.), арк. 1–6.

[20] CAHJP, НМ2/9307.11 (оригинал в ЦДIАУ, ф. 442, on. 1, ЦДIАУ, ф. 442, on. 1, ед. хр. 2236 («О пожаре, происшедшем в Староконстантинове, Волынской губернии», 1836–1838), арк. 1–9.

[21] ЦДIАУ, ф. 442, on. 1, од. зб. 5865, ч. I («О пожаре в г. Староконстантинове Волынской губернии. По рапорту Староконстантиновского полицмейстера», 1844), арк. 1–4 зв„14, 24, 28, 49–58 зв.

[22] Подробнее об этом, см. Petrovsky-Stern Yohanan, Jews in the Russian Army, 1827–1917: Drafted into Modernity (Cambridge: Cambridge University Press, 2008), 38–54; по-русски: Петровский-Штерн, Йоханан. Евреи в русской армии, 1827–1914. М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 37–39,48–49.

[23] ГАРФ, ф. 109, Четвертая экспедиция, оп. 166, ед. хр. 126 («О возмущении евреев в городе Староконстантинове при объявлении им указа об обращении их к исправлению рекрутской повинности», 1827), л. 1–2, 7, 13–13 об.

[24] Шульман Я.М. Города и люди еврейской диаспоры в Восточной Европе до начала XX века: Россия: Воронеж, Курск, Ростов-на-Дону, Смоленск, Таганрог. М.: Параллели, 2004. С. 51–62; Опанасюк А.Е., Каповский Ю.А. Житомир. Киiв: Мистецтво. 1989. С. 10–11; Lukin Benyamin. Zhytomyr // The YIVO Encyclopedia of Jews in Eastern Europe, 2 vols. New Haven: Yale University Press, 2008. 2: 2122–2123.

[25] ЦДIАУ, ф. 442, on. 1, од. зб. 1260 («По прошению бердичевского еврейского мещанского общества об учреждении магистрата или ратуши в Бердичеве, Волынской губернии», 1832–1834), арк. 2–4 зв., 7–10, 19–23 зв., 32–37 зв.