Мирабо: Несвершившаяся судьба : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

4 мая депутаты всех трех сословий двинулись торжественной процессией от прихода Богоматери до Версальского собора. Впереди шли депутаты от дворянства в ярких пестрых костюмах. Далее — духовенство в черных сутанах, с вкраплениями фиолетового и красного цветов — облачение епископов и кардиналов. Завершавшие шествие депутаты от третьего сословия, облаченные в судейские мантии, шли темной кучей. Самое исчерпывающее свидетельство об этом дне принадлежит дочери Неккера, госпоже де Сталь. Она писала: «Особенно заметен был граф де Мирабо. Никакое другое имя среди 600 депутатов от третьего сословия еще не прославилось. Мнение об его уме было серьезно преувеличено страхом, с каким относились к его безнравственности. Трудно было отвести от него взгляд: его огромная шевелюра выделяла его из толпы; складывалось впечатление, что его сила зависела от нее, как у Самсона; его лицо черпало свою выразительность в самой своей некрасивости, и всем своим видом он наводил на мысль о необузданной силе, но такой силе, какая должна быть у народного трибуна». Интеллектуалка, написавшая эти строки, смотрела в тот решающий день на заклятого врага своего отца; она была напугана его мощью, но надеялась, что дурная репутация уравновесит эту силу, сведя ее на нет. Вся драма последних месяцев жизни Мирабо как раз и заключена в этом противостоянии низости и величия.

В день, отведенный для торжеств, Мирабо знал, что он всего лишь статист среди 1200 избранников народа; но этот статист жаждал стать актером. Уже 2 мая, как будто свобода печати была дарована без всяких условий, депутат от Экса объявил о выходе первого номера «Журнала Генеральных штатов». Когда, гордо запрокинув голову, он шел по улицам Версаля, он был почти уверен, что те, кто на него смотрят, прочли его газету и поразмыслили над эпиграфом из Вергилия: «Novus nascitur ordo»[36].

В соборе Мирабо, не привыкший к христианской помпезности, выслушал необычную проповедь монсеньора де Ла Фара, епископа Нанси; сей богатый князь церкви поносил существующий порядок, не столько чтобы защитить народ, сколько чтобы самому укрыться от налогов, ибо стрелы, пущенные прелатом, метили прежде всего в налоговиков, неприятности с которыми он предчувствовал. В страхе перед будущими сборщиками налогов, монсеньор даже воскликнул: «Эти жалкие вымогатели творят свое варварство, прикрываясь именем нашего доброго короля, справедливого и отзывчивого монарха». В этот момент под сводами собора раздались аплодисменты и пробудили от сна задремавшего Людовика XVI. Мирабо отметил этот факт в своем отчете и кратко выразил суть епископской речи в довольно удачной фразе: «Франция, твоей воли достаточно».

На следующий день, 5 мая, Мирабо был готов сыграть политическую роль. Депутаты от третьего сословия, сбившись в покорное стадо, долго дожидались, пока церемониймейстер, маркиз де Дрё-Брезе, рассадит их по скамьям в зале Малых забав. В это время Мирабо внимательно перечитывал речь[37], которую он приготовил, чтобы произнести в подходящий момент во время первого заседания. Конечно, было еще неизвестно, возможно ли будет депутату от третьего сословия подать голос в первый же день, особенно в присутствии Людовика XVI. В самом деле, по протоколу, который было бы трудно соблюдать, депутаты от разночинцев могли обращаться к королю, лишь стоя на коленях, — сложно представить себе Мирабо в такой униженной позе. Войдя, в свою очередь, в зал, где решится судьба Франции, Мирабо был встречен робкими аплодисментами, быстро потонувшими в презрительном ропоте. «Он понял его смысл, — уверяет госпожа де Сталь, — но, гордо проходя через зал к своему месту, как будто готовился породить достаточно волнений в государстве, чтобы смешать ранги уважения, как и все прочие».

Это мнение сложилось постфактум; во время первого заседания Мирабо был замечен лишь по приходе; все остальное время внимание депутатов и зрителей было сосредоточено на других вещах.

После полудня вошел король в расшитом фраке, на его треуголке сверкал бриллиант «Регент»; за ним шла королева в серебряном газовом платье, усыпанном белыми блестками; позади следовали принцы крови и министры в роскошных костюмах.

Беглый луч солнца в последний раз сверкнул по позолоте аксельбантов, потом речь короля раскрыла двери новым событиям. Эта тусклая и благодушная, порой напыщенная речь вызвала аплодисменты; их удостоилось королевское величие, а не разочаровывающие слова монарха. Тот не затронул ни одного из вопросов, будоражащих умы; оставалось по-прежнему неизвестно, будут ли сословия заседать вместе и как станут голосовать.

Когда король закончил, он предоставил слово хранителю печатей, неловкому де Барантену. Министр выражался цветисто и неясно; вопрос о заседаниях по сословиям так и остался открытым. Потом целых три часа Неккер натужно жонглировал цифрами; если следовать логике его речи, выходило, что дефицита бюджета никогда и не было, так что непонятно, зачем созвали Генеральные штаты — без них можно было прекрасно обойтись.

Пробило уже шесть часов вечера; депутатов мучили заботы, связанные с продолжительностью заседания, открывшегося на заре. Так что Мирабо сам отказался от мысли попросить слова, в чем ему, вероятнее всего, отказали бы.

Остается только гадать, как приняли бы заготовленную им речь, в которой, в частности, говорилось: «Возглавляемые Вашим Величеством, мы — и только мы — имеем право определить форму заседаний, но сир, вы, несомненно, имеете право помешать тому, чтобы сей важный вопрос — должны ли сословия разделиться или остаться вместе? — был решен прежде, чем рассмотрен. А так и будет, сир, если вы допустите, чтобы мы с самого начала разделились. Естественное состояние всякого собрания — разумеется, соединение всех его членов; они обычно едины, пока не разделятся. Чтобы решить, что они разделятся, нужно, конечно, их объединить, но было бы более чем странно разделить их, чтобы узнать, останутся ли они вместе».

При всей своей справедливости, эти идеи были не новы; Мирабо уже излагал их почти в том же виде в «Письмах к Черутти», и непохоже, чтобы тогда они оказали воздействие на короля и его министров. Таким образом, будь эта речь произнесена в день открытия штатов, она вряд ли изменила бы намерения Людовика XVI и его Совета, к тому же эти намерения были слишком расплывчаты, чтобы их можно было атаковать в лоб. В самом деле, в последних числах апреля 1789 года король задумал изменить состав правительства, чтобы окружить себя людьми, решительно настроенными сохранить монархические институты в их неприкосновенности. Однако, предоставив депутатам право самим решить, будут ли они голосовать поименно или по сословиям, он продемонстрировал свою слабость. Эта нерешительность могла дать понять, что монархия ждет от Генеральных штатов некоего чуда — восстановления бюджетного баланса, притом чтобы никому не пришлось ничем жертвовать.

Не сумев ни произнести свою речь, ни включить ее в протокол первого заседания, Мирабо частично опубликовал ее в номере своего «Журнала Генеральных штатов» от 6 мая, дополнив ее комментарием, из которого следовало, что удобный случай был упущен.

Такая позиция не пришлась по вкусу Людовику XVI и его министрам. Было тотчас издано два королевских указа; первый напоминал, что печать несвободна; второй запретил газету Мирабо и пригрозил издателю санкциями.

Словно от камней, брошенных в воду, от этих указов разошлись круги в разные стороны. Собрание парижских выборщиков, завершавшее назначение депутатов, выразило протест против этих мер через печатный орган адвоката Тарже. Зато пресса, находившаяся на содержании у Неккера, яростно набросилась на Мирабо. Один памфлетист, назвав его «депутатом ада», закончил так: «Какой честный человек посмеет сидеть рядом с г-ном де Мирабо? У него одна система — постоянство в порочности».

Довольно ловко Мирабо обошел препятствия: заменил свою газету «Письмами к избирателям», которые выполняли ту же роль, но которые нельзя было запретить, поскольку каждый депутат имел право и даже был обязан отчитываться в своей деятельности перед избирателями. Тем не менее поведение правительства заставляло задуматься. Благодушие короля, возможно, было напускным; за раздельными заседаниями палат мог скрываться некий умысел; возможно, против представителей народа замышлялся переворот. В одном из личных писем, в середине мая 1789 года, Мирабо выразил свои опасения и выстроил альтернативный ряд: «Если бы у г-на Неккера была бы хоть капля таланта, он уже через неделю получил бы 60 миллионов от налогов, 150 от займов, а на восьмой день распустил бы нас; если бы у г-на Неккера была хоть капля характера, он стал бы кардиналом де Ришелье по отношению к двору и возродил бы нас; если бы у правительства было хоть немного ловкости, король объявил бы себя демократом, а мы, по сути, смогли бы стать второй Данией».

Похоже, что первое беспокоило Мирабо не менее двух недель; третье сословие погрязло в бездействии; хотя депутат от Экса был в нем первой головой, к нему все еще мало прислушивались. Он более властвовал над общественным мнением в стране, чем над собранием депутатов. «Письма графа де М. к своим избирателям» вызывали много шума; такие слова, как «Совершенно верно, что вместо того чтобы даровать народу свободу, ему выковывают цепи», обратили к Мирабо множество слушателей. Через несколько дней правительство подало в Парижский парламент жалобу на эти пасквили, но парламент не стал ее рассматривать, заявив, что здесь «нет мотива для разбирательства». Это значило негласно утвердить принцип свободы печати. Поняли это не сразу; преимущество, в котором находился Мирабо перед существующим порядком, не обеспечило ему немедленного главенства в Собрании. Однако успех склонил его к последней предусмотренной им возможности: поскольку король при поддержке духовенства и дворянства как будто собирался отказаться от немедленного голосования по налогам, ожидаемым от Генеральных штатов, а затем от их роспуска, не следовало ли предположить, что король, избавившись от двух первых сословий, решится править, опираясь единственно на народ, как в Дании со времен революции 1660 года? В таком случае у монархии будет прочный базис, который окажется еще надежнее, если она последует советам графа де Мирабо; если так, то частные интересы монархии совпадут как с интересами депутата от Экса, так и с общими интересами страны.

Данные обстоятельства способствовали событию, которое могло бы иметь большое значение, однако осталось незамеченным; в то время о нем не узнал никто, кроме его действующих лиц, оно осталось без последствий; и все же оно проливает дополнительный свет на характер Мирабо и заслуживает упоминания.

Это событие произошло между 20 мая и 10 июня 1789 года — точнее установить невозможно. Почувствовав колебания третьего сословия и пересчитав, сколько в нем есть стоящих людей, Мирабо решил, что ближе всего к его взглядам стоит Малуэ — единственный интендант, заседавший в Штатах.

Малуэ долгое время прожил в Провансе, исполняя свои обязанности в Тулоне; он был одним из близких друзей госпожи де Мирабо, и, возможно, поэтому Мирабо неоднократно нападал на него в «Письмах к избирателям». Тем более примечательно, что он пожелал увидеться с ним наедине; встреча состоялась у дю Ровре, в присутствии еще одного женевца — Дюмона, оставившего в своих «Мемуарах» много ценных замечаний о Мирабо.

— Мне захотелось объясниться с вами, — сказал Мирабо Малуэ, — потому что, несмотря на вашу умеренность, я распознал в вас друга свободы, и возможно, я еще больше, чем вы, напуган брожением в умах и несчастьями, которые могут из-за этого произойти. Я не из тех, кто может трусливо сдаться деспотизму. Я хочу свободную конституцию, но монархическую. Я не желаю крушения монархии, и если заранее не принять мер, то в нашем собрании есть столько дурных голов, неопытных и возбужденных людей, столько неразумного сопротивления и резкости в обоих первых сословиях, что я, как и вы, опасаюсь сильнейших потрясений.

Честный Малуэ рассудил, что эти речи слишком разумны, чтобы не быть искренними. Он ответил, что тоже сторонник реформ и предоставления конституции, соответствующей пожеланиям народа, но что лично он сомневается в том, чтобы министры следовали четкому плану.

— Ну что ж! — ответил Мирабо. — Предложите им встретиться со мной и переговорить.

Малуэ согласился. Принимая во внимание натянутость отношений Мирабо с министрами, с которыми он хотел встретиться, задача ему выпала сложная; Неккер и Монморен неохотно приняли его предложение: оба подумали, что у них опять станут выпрашивать деньги.

В назначенный день Монморен уладил все так, чтобы не явиться на встречу; к несчастью, и Малуэ задержали в последнюю минуту; Мирабо оказался лицом к лицу с Неккером.

Все могло еще уладиться. Однако Мирабо явился не как проситель, а как представитель народа. Он собирался разговаривать, как сильный с сильным. Он открыто потребовал у премьер-министра изложить его планы. Неккер высокомерно ответил:

— У вас ко мне какое-то предложение? Я слушаю.

Мирабо отрезал:

— Мое предложение — пожелать вам всего хорошего.

Взял шляпу и вышел, не сказав более ни слова.

Через несколько минут после этой «беседы» Малуэ встретил Мирабо. Тот сказал только:

[36] Рождается новый порядок (лат.).

[37] Текст этой речи был сохранен Фрошо, другом Мирабо, депутатом от третьего сословия, ставшим во времена Империи префектом департамента Сены. — Прим. авт.