Мирабо: Несвершившаяся судьба : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Денег любой ценой! Мирабо готов был пойти на воровство, лишь бы их раздобыть; он переживал ужасный кризис, в котором смешались любовь, честолюбие, желание, тоска и сладострастие, чувства и разум.

Когда издатель Фош-Борель согласился напечатать «Историю прусской монархии», автор уже вел переговоры о ее парижском издании. Мирабо передали адрес столичного издателя Лежея, у которого была жена-интриганка, страдавшая от своего сравнительно низкого положения.

Дела дома Лежей шли неважно, его владельцам грозило банкротство. Эвелина Лежей (которая потом станет супругой сенатора Понтекулана), сразу же оценила Мирабо по достоинству; чтобы завладеть им, она без колебаний ему отдалась. Мирабо был очарован исключительной красотой этой женщины и окончательно покорен их согласием в постели. Он тотчас позабыл все, чем был обязан нежной, но фригидной госпоже де Нера, и бессовестно брал деньги у нее на подарки для новой любовницы; купил экипаж, потом загородный дом в Поланжи, маленькой деревни на берегу Марны.

Госпожа Лежей не собиралась делиться; она опасалась силы привычки, выработанной за пять лет совместной жизни. Нежная Иэт-Ли разглядела опасность; она любила Мирабо ради него самого, хотела направить его и спасти. Поэтому сначала она терпела; затем начала осыпать своего возлюбленного упреками и устраивать сцены ревности, которые оттолкнули его от нее. Теперь Мирабо с опаской возвращался в маленький домик в Пасси, где провел столько дней в нежной любви; он боялся вспышек гнева Генриетты. И наконец, исполненная чувства собственного достоинства, Иэт-Ли решилась уехать. 18 августа она молча покинула дом Мирабо, а на следующий день — Францию.

Поцеловав маленького Коко, к которому относилась как к сыну, Иэт-Ли отправилась в Лондон.

«Ах, Генриетта, если бы когда-нибудь между нами встало исчадие ада, — некогда писал Мирабо, — если бы ты бросила меня на произвол судьбы, я попытался бы развеяться в вихре наслаждений, но не нашел бы там счастья и встретил смерть».

Эти пророческие слова волнуют до сих пор; письмо Иэт-Ли, написанное за несколько дней до разлуки, вторит им эхом: «Я хотела бы, чтобы вы были мудры и счастливы. Ваше положение причиняет мне боль; я всем сердцем желала бы, чтобы вы воссоединились с госпожой де Мирабо или связали себя с порядочной женщиной. Ваша связь вас бесчестит; вы попали в отвратительные руки. Вы относитесь иначе, чем я, к тому, что подумают…»

Мирабо действительно угодил в цепкие когти: в конце 1788 года госпожа Лежей злоупотребила своей отныне бесконтрольной властью. Издательство Лежея собиралось признать себя банкротом, что еще усугубляло финансовые проблемы Мирабо. Госпожа Лежей нашла способ все уладить. Получив свободный доступ к бумагам своего любовника, она обнаружила оригиналы писем, которые он написал Талейрану во время своей тайной миссии в Берлин; в легкой и вольной манере там пересказывались сплетни при прусском дворе, создавая скабрезную картину любви короля Фридриха-Вильгельма II с его фавориткой, госпожой де Фосс, рисовались дерзкие портреты самых высокопоставленных лиц в Германии. Публикация этих писем могла бы иметь значительный скандальный успех, а тем самым поправить дела и издателя, и автора.

При каких обстоятельствах издание состоялось? Выдвигалось множество версий, но ни одна из них не делает чести Мирабо.

Некоторые историки, основываясь на свидетельствах вполне уважаемых людей, таких как интендант Малуэ, уверяют, что Мирабо предложил Монморену перепродать министерству иностранных дел оригиналы своих писем, или что он передал ему верстку, предложив остановить публикацию в обмен на шесть тысяч ливров, которые так ему были необходимы в ответственнейший период его жизни.

Официальных доказательств нет, но и сбросить со счетов версию причастности Мирабо к публикации этих писем нельзя. Ведь подобный прецедент уже был. Живя в Берлине, Мирабо обменивался письмами с бывшим иезуитом Черутти по поводу Неккера. Он, не колеблясь, отдал их Лежею для публикации, намереваясь вызвать скандал; почему бы ему не поступить так же с письмами, адресованными Талейрану?

Необъяснимое отсутствие Мирабо в Нормандии в декабре 1788 года заставляет усомниться в правдивости его оправданий: «Тайная история берлинского двора» была опубликована в Алансоне. Хотя впоследствии Мирабо уверял, что один из его тайных сундуков взломали, и публично обвинял во взломе госпожу Лежей и одного из ее слуг, кандидату в депутаты, не брезгующему никакими средствами для добывания денег, не удалось уйти от подозрений.

Как бы то ни было, 8 января 1789 года, накануне выхода «Тайной истории», Мирабо, снабженный некоторой суммой денег, отправился в Прованс, чтобы попытаться начать предвыборную кампанию, невероятных перипетий которой он не мог себе даже вообразить.

Глава пятая

ПОБЕДА В ПРОВАНСЕ (ЯНВАРЬ-АПРЕЛЬ 1789)

27 декабря 1788 года Королевский совет установил правила выборов в Генеральные штаты; трудно назвать «законом о выборах» это нагромождение порой противоречивых положений. Король как будто предоставлял преимущества третьему сословию, предусмотрев при этом правила, которые их отменяли. Принцип двойного представительства третьего сословия допускался, но при этом не был опубликован закон о подушном голосовании: количество депутатов от народа было таким же, как и от двух первых сословий вместе взятых. Его преимущество могло быть совершенно сведено на нет, если дворянство и духовенство выберут представителей, обладающих политическим умом, обширными финансовыми ресурсами и влиянием в национальном масштабе: в таком случае «вес» делегатов от двух первых сословий перетянет «число» третьего сословия; качество без труда одержит победу над количеством.

Властям предержащим это казалось не столь уж существенным; расширив выборную базу третьего сословия, они ничем не рисковали; однако они взяли на себя огромный риск, увеличив совокупную выборную базу двух первых сословий. Этот важный момент следует пояснить, чтобы стали понятны заботы Мирабо в январе 1789 года. Кандидата в депутаты беспокоило только одно: будет ли обладание вотчиной непреложным условием, чтобы избираться от дворянства. Однако «закон о выборах» отменил это условие: в аристократические выборные собрания будут допущены не только обладатели вотчин, но все, кто принадлежит благородному сословию. Похожие постулаты были приняты в отношении духовенства: если раньше право голоса имели только обладатели бенефициев, теперь эту привилегию распространили на всех духовных лиц.

«Противоцензовые» меры должны были вызвать значительное увеличение электората привилегированных сословий. Вероятно, Людовик XVI и Неккер видели в этом расширении принцип стабильности, однако они заблуждались — только обладатели вотчин или бенефициев были привязаны к трону. Они являли собой меньшинство, озабоченное сохранением своих привилегий. Предоставив голосовать только высшему духовенству и знати, король заручился бы поддержкой «своих» депутатов, способных подчинить штаты его воле и противостоять требованиям третьего сословия[34]. Напротив, разрешив голосовать всем представителям двух первых сословий, он предоставил слово тем, кто в силу исторического недоразумения оказался «обездоленным»: младшим сыновьям, лишенным состояния, бедному деревенскому дворянству, жалким приходским кюре, нищим викариям. Всем им была предоставлена возможность излить свои обиды. Голос мелкопоместного дворянина, вынужденного ходить за плугом, чтобы не умереть с голоду, стоил столько же, сколько голос маршала Франции или герцога и пэра; выбирая депутатов, архиепископ Парижский оказывался в равном положении с деревенским дьячком.

Министр юстиции Барентен, жалкая посредственность, не разглядел недостатков избирательной системы, при которой в двух первых сословиях частично будут представлены депутаты, сочувствующие третьему.

В оправдание министрам можно сказать, что и Мирабо не сразу разглядел возможных последствий; сначала он подумал, что намерением правительства было обмануть третье сословие, отказавшись ясно объяснить принцип поименного голосования. Однако соображал он быстро: закон о выборах, в том виде, в каком он был сформулирован на исходе 1788 года, позволял ему участвовать в ассамблеях дворянства, не обладая вотчиной; возможно, это была одна из причин, побудивших его немедленно выехать в Экс.

За шесть дней студеного января 1789 года он проехал всю Францию, страдающую от голода: хлеба не хватало, к тому же реки замерзли и мельницы не могли работать. «Такое впечатление, — писал Мирабо отцу, — будто карающий ангел поразил человеческий род от одного края королевства до другого. Все кары обрушились на него. Я повсюду видел тела людей, умерших от голода и холода».

В такой мрачной атмосфере Мирабо приехал в Экс 15 января 1789 года. Условия выборов привели Прованс в большое возбуждение, а то, как их здесь толковали, возродило все опасения кандидата в депутаты.

В Провансе — провинции, поздно присоединенной к Франции, — сохранились особые традиции и гибридный режим. Несмотря на то, что штаты здесь были распущены Ришелье в 1639 году, теоретически они существовали. В них было представлено только третье сословие; оно заседало в единственном в своем роде собрании — так называемом «Собрании общин», образованном депутатами от 22 территориальных единиц и 36 больших городов. Это собрание решало местные вопросы под председательством архиепископа Экс-ан-Прованса, четырех консулов этого города, двух дворян и двух буржуа. Последние, так называемые «местные прокуроры», выполняли административные функции. Раз в год представители общин собирались в Ламбеске, чтобы проголосовать за введение налога, состоявшего из «безвозмездного дара» королю и местных сборов, распределявшихся между различными областями, а потом подразделявшимися между деревнями. Таким образом, Прованс существенно опережал свое время: там действовал полудемократический режим, который мог бы послужить образцом для учреждения провинциальных собраний, решение о котором приняла первая ассамблея нотаблей.

Однако именно в Провансе выборная кампания 1789 года прошла наиболее бурно, что можно объяснить как притязаниями местных вельмож, так и внезапным приездом Мирабо. В самом деле, учреждение провинциальных собраний должно было бы пройти здесь гораздо легче, чем в любой другой части Франции. Но получилось наоборот: принцип местных свобод в Провансе был основан не на капризе Ришелье, а на древней традиции. С самого своего присоединения к Франции в 1486 году Прованс был не более чем согосударством, не подчиняющимся короне. Власть короля признавали, но не как короля Франции, а всего лишь как «графа Прованского». Поэтому проект учреждения регистрационной палаты в мае 1788 года был встречен бурным протестом, равно как и планы создания провинциальных собраний.

Это брожение умов было вызвано соображениями консервативными: Прованс требовал воссоздания своих старых провинциальных штатов. Тогда все обладатели вотчин по праву заседали бы в собрании общин, которое вновь стало бы собранием штатов. Учитывая значительное количество вотчинников, депутаты от третьего сословия оказались бы в меньшинстве. Это соображение не помешало и буржуазии присоединиться к требованию вернуться к традициям. Такая реакция казалась парадоксальной лишь на первый взгляд: буржуазия хотела добиться равенства граждан перед земельным налогом, а поскольку дворянство и духовенство Прованса владели большой долей облагаемых налогом земель, без их согласия нельзя было добиться равного налогообложения.

Паскалис, один из главных адвокатов Экса и самых известных противников Мирабо, уже 31 декабря 1787 года сформулировал эти принципы: он призвал вотчинников присоединиться к новым штатам Прованса, пригрозив исключить их безвозвратно в случае отказа. Застигнутые врасплох, хоть и считая Паскалиса опасным революционером, прованские аристократы подчинились.

Тогда Паскалис представил проект реорганизации штатов по почти феодальному принципу, применявшемуся в самых могущественных штатах королевства — в Лангедоке. 16 епископов будут представлять церковные власти, 30 дворян, владеющих вотчинами, станут поочередно представлять интересы своего сословия, а 30 депутатов — отстаивать интересы третьего сословия; последние постоянно окажутся в большинстве, поскольку они представляют самую большую часть подданных-налогоплательщиков. Тогда привилегированные сословия добились компромисса: два первых сословия будут обладать общим представительством, равным по численности количеству депутатов от третьего сословия; таким образом, принцип двойного представительства последнего был закреплен в новых штатах Прованса.

Эти соображения были изложены Людовику XVI; тот согласился признать равноправие сословий в плане налогообложения и тем самым косвенно санкционировал новую организацию прованского парламента.

Колебания политики короля в 1788 году отменили прованскую систему еще до того, как она начала работать; новые циркуляры вызвали сильное брожение в умах; жители Прованса решили соединить депутатов от трех сословий.

Сражения шли теперь лишь по оставшимся спорным вопросам: аристократы из принципа настаивали на том, чтобы право заседать на предвыборных собраниях могли иметь единственно владельцы вотчин. Именно на этой важнейшей стадии дискуссий Мирабо явился в Экс.

Надо думать, что точка зрения Мирабо была прямо противоположна мнению собратьев по сословию. Будущий народный трибун, чье владение вотчиной было более чем спорным, встал на защиту решения, которое позволяло аристократам заседать в парламенте, исходя из одной только принадлежности к этому сословию.

[34] Наконец настало время, когда третье сословие должно было получить свое право участия в правлении. Оно уже раньше делало попытки к получению этого права, но эти попытки были бесплодны, так как были преждевременны. Представители третьего сословия до 1789 года не пользовались никакими политическими правами, не принимали никакого участия в управлении и совершенно не допускались к государственной службе. Сословие, изнуренное налогами двора, унижаемое дворянством, было разделено на враждующие друг с другом корпорации, организованные для охраны односторонних их интересов. Это сословие владело едва одной третью всех земель, с которой оно принуждено было платить феодальный оброк помещикам, десятинный сбор — духовенству и подати — королю.