Мирабо: Несвершившаяся судьба : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Так начал свою деятельность на посту министра иностранных дел преемник Верженна, граф де Монморен Сент-Эрем…

Было бы несправедливо судить о Монморене по одному, столь прискорбному решению. Замечательно честный человек, этот министр был успешным послом в Мюнхене, потом в Мадриде. К сожалению, его характер был не столь тверд, как его суждения.

Решение, обесчестившее Францию в глазах всего света, было вызвано внутриполитическими соображениями: Ломени де Бриенн перешел в ранг «главного министра»; в этом качестве он мог навязывать коллегам свои решения, если король их одобрял. Когда зашла речь о том, чтобы не выполнять союзнический долг в отношении Голландии, маршал де Кастр, министр военно-морского флота, подал в отставку; маршал де Сегюр, военный министр, последовал его примеру. Монморен предпочел сохранить свое место, которое только что — и неожиданно — получил. У каждого собственное представление о патриотизме.

Можно аргументированно утверждать, что в 1787 году Франция была не в состоянии вступить в войну: парламент отказался вводить предложенные нотаблями поземельный налог и штемпельный сбор; денег не хватало и на покрытие текущих расходов, не говоря уж о военных нуждах. Так же логично предположить, что если бы Франция оказала Голландии военную помощь, парламенты изменили бы свою позицию, население, проявляя патриотизм, выделило бы военные займы. Возможно, что война ослабила бы положение Англии, и такой поворот событий изменил бы ход Истории.

Но в тот момент Мирабо лишь увидел, что новый министр иностранных дел хочет сохранить свою должность; значит, разумно завязать отношения с политиком, намеренным продержаться.

В последние дни в Брауншвейге Мирабо переслал во Францию кое-какие сведения о прусской политике и о передвижении войск; он считал, что эти донесения дадут ему право испросить аудиенцию у Монморена. Но в конечном счете он решил написать главному министру. «Не требуйте от меня предстать в образе просителя или придворного, — заявил он Ломени де Бриенну. — Я чувствую, что мне будет легко и даже совершенно естественно предоставить себя в распоряжение человека, который внушает надежду на возрождение Франции».

Как и многие французы, включая короля и королеву, Мирабо глубоко заблуждался относительно политического чутья архиепископа Тулузского.

Для начала тот принудил парламент зарегистрировать налог на гербовую бумагу и эдикт о территориальных субсидиях, утвержденные нотаблями. Потом, в связи с голландским кризисом, вынужден был пойти на компромисс и отозвал оставшиеся эдикты, в регистрации которых было отказано.

Такому политику, как Мирабо, тут нечем было восхищаться; он ясно видел, что «некая революция, которая все изменит в лучшую или худшую сторону, не заставит себя ждать». Возможно, он считал, что Ломени де Бриенн подаст к ней повод, если не станет ее орудием. В таком случае было бы логично найти место в правительственной организации, а это вызывает необходимость вступить в контакт с людьми, которые сейчас находятся у власти. Можно только гадать, почему Мирабо тогда не обратился к герцогу де Ниверне, с которым был давно знаком, или к Мальзербу, связанному с семейством Мирабо давней дружбой.

Монморен принял Мирабо в присутствии Бретейля, что помешало ему быть настолько искренним, как хотелось бы. «Существуют должности, для которых у вас мало людей, — заявил Мирабо, — потому что там нужна крепкая голова и несгибаемая смелость вкупе с талантами исполнителя и кабинетного чиновника — не слишком частое сочетание. Я готов рискнуть своей головой, как и предоставить ее на службу королю. Варшава, Санкт-Петербург, Константинополь, Александрия — мне это все равно».

Монморен был слишком робок, чтобы дать дипломатический пост такому неоднозначному человеку, как Мирабо. Можно предположить, что Мирабо, все более обрастая долгами, постарался бы удержаться на должности, о которой столько просил. Развивая эту мысль, можно вообразить себе Генеральные штаты, которые собрались бы без него…

Впрочем, отказ Монморена был тонким и любезным, он только пришпорил Историю. Взамен должности министр дал просителю разрешение основать газету. Тем самым он подлил масла в огонь. В начале ноября 1787 года вышло новое периодическое издание, запущенное Клавьером и Бриссо, — «Анализ английских бумаг»; в этой газете также дебютировал женевец Дюмон, вероятный соавтор части речей, произнесенных Мирабо в Учредительном собрании.

В ожидании, пока газета начнет приносить какие-нибудь доходы, Мирабо, живущий в невозможных условиях, послал еще одно письмо Монморену, униженно прося о некой оговоренной субсидии на проживание и на лечение его спутницы.

Вместо скорых прибылей газета принесла Мирабо большую известность. Успех был огромен, с моментом выпуска удачно подгадали.

В ноябре 1787 года возмущения аристократов против монархической власти достигли своего апогея. За девять дней до знаменитого заседания Парламента, на котором Людовик XVI ответил на замечания герцога Орлеанского: «Это законно, потому что я так хочу», Мирабо написал пророческое письмо Суффло де Мери (10 ноября 1787 года): «Созыв Генеральных штатов настолько обусловлен необходимостью, что, есть у нас первый министр или нет, при Ахилле или Ферсите они, несомненно, соберутся, причем за это будут глупо благодарить правительство».

На заседании 19 ноября 1787 года король, взволнованный речью Эпремениля, чуть было не объявил созыв Генеральных штатов в 1788 году. Но потом, после упреков Ламуаньона, велел зарегистрировать заем в 420 миллионов, который позволил бы правительству маневрировать еще пять лет. Когда Людовик вышел из зала, парламент отказался регистрировать декрет.

«В займе отказано, иначе и быть не могло, — писал Мирабо Монморену 20 ноября. — Зарегистрировать заем, оскорбляющий все законы приличия и мудрости, было невозможно даже для правительственной партии. Правительство прибегнет к крайним мерам, приостановит платежи, поскольку временные меры оно отвергает. Кое-какие придворные наверняка станут утверждать, что эта операция осчастливит правителя и народ; они даже посмеют говорить Его Величеству о благе народа и справедливости, предлагая ему осуществить подлое желание Калигулы…[31] Предоставить своим подданным умирать от голода или принудить их к этому, что еще более жестоко, значит признаться в том, что не способен править ими, отказаться от прав на них. Что станет с множеством несчастных, лишенных своих сбережений? Разве смогут они не стать ярыми врагами государства и короля? Разве фанатизм собственности или нищеты не столь пылок и неугасим, как фанатизм религиозный? Интересно, кто возьмет на себя ответственность за личную безопасность окружающих трон и самого короля?»

В продолжении этого удивительного письма, оставшегося без ответа, Мирабо сформулировал дилемму, в которую загнало себя правительство: государственный переворот или немедленный созыв Генеральных штатов.

Людовик XVI выбрал первое; это был выход из положения, если пойти до конца. В начале 1788 года король, устав от оппозиции, после ареста нескольких членов Парижского парламента издал эдикт об упразднении парламентов и об учреждении вместо них cours plenieres, состоящих из членов королевской фамилии, высших придворных и аристократов, судебных и военных чинов.

Спустя некоторое время вышла анонимная брошюра «Ответ на тревоги добрых граждан», в которой все узнали почерк Мирабо. В этом сочинении он нападал на парламент, представляя короля истинным защитником нации, который поклялся, чтобы как следует исполнить свою роль — в скорейшем времени созвать Генеральные штаты.

Неужели Мирабо одумался? Зима 1787/88 года выдалась для него тяжелой; он два месяца провел в постели, страдая от кровотечений и почечных колик. Чрезмерные кровопускания и неверное лечение лишь запустят болезнь и вызовут его преждевременную смерть. Мирабо не знал, что его ждет; он думал, что стоит на пороге жизни, хотел избегнуть нищеты и политического бессилия, к которым его принуждало непонимание со стороны властей. После болезни, во время которой он написал несколько памфлетов, в том числе «Продолжение обличения ажиотажа» и «Обращение к батавам по поводу штатгальтерства», Мирабо, похоже, установил прямой контакт с правительством. Судя по всему, он встретился с министром юстиции Ламуаньоном, и тот убедил его в том, что устранение парламентов было последним шансом монархии.

Мирабо никогда не считал парламентариев неизменными защитниками свободы, но относился к ним снисходительно, потому что они были аристократами и потому что противились некоторым видам произвола: парламенты отменяли действие тайных приказов, восставали против чрезмерных налогов, порой проявляли удивительную независимость по отношению к местным властям. Можно даже утверждать, что с начала века их общее поведение породило иллюзию относительно истинной широты их политических взглядов; только Людовик XV и канцлер Мопу постигли их игру.

Таким образом, в первые месяцы 1788 года, когда Мирабо, сраженный болезнью, предавался размышлениям, в его мыслях произошел важный поворот: соединились воедино немного разрозненные теории, касающиеся французской политики. Видя, что знать ни в грош не ставит короля, Мирабо осознал, что его ненависть к деспотизму не мешает ему быть строгим приверженцем монархии: деспотизм проистекал не из принципа единоначалия, а из злой воли нескольких вельмож, обступивших монарха. Пострадав от тайных приказов, выдаваемых министрами, Мирабо в итоге выстроил теорию, которая, как ему казалось, увязывала его возможное личное благополучие со счастливым будущим его родины. Доводя это рассуждение до конца, он неизбежно должен был прийти к осуждению института парламентов, «худшей из всех аристократий — власти судей-законодателей». Следуя той же логике, следовало поддержать власть короля над народом через голову олигархии; созыв Генеральных штатов становился тогда единственным выходом.

В «Ответе на тревоги добрых граждан» содержалось больше критики парламентов, чем призывов к королю созвать Генеральные штаты. Мирабо не хотел умереть с голоду и был вынужден играть на руку министрам. Это заказное сочинение опоздало — оно вышло в мае 1788 года, тогда как эдикт об упразднении парламентов был издан 8 января. Роспуск зачатков представительских органов возмутил всю страну. Мирабо разом утратил большую часть своей популярности и понял, какой вред себе причинил. Очень скоро обстоятельства снова обернулись в его пользу: Людовик XVI не довел дела до конца — в то время как он мог вернуть себе абсолютную власть путем переворота в Париже, он уступил сопротивлению парламентов в провинции.

Чтобы восстановить популярность, поколебленную собственной переменчивостью, король слепо следовал советам Ломени де Бриенна. Тот был способен лишь на полумеры и уже испытывал страх от содеянного; не в его характере было идти против течения: указами от 5 июля и 8 августа 1788 года он побудил Людовика досрочно созвать Генеральные штаты — и они собрались 5 мая 1789 года.

К Мирабо сразу же вернулась популярность; 21 августа 1788 года он по праву писал Мовийону: «Вот уже десять месяцев, особенно последние шесть, как я служу мишенью для клеветы, потому что в разговорах не разделяю парламентского фанатизма и потому, что не написал ни единой строчки в защиту оппозиционной партии. По правде говоря, я ничего не написал и для другой стороны. Я всегда полагал, что между королем и парламентом находится маленькая безвестная партия, именуемая народом, к которой здравомыслящие и добропорядочные люди и должны принадлежать».

«За сутки страна шагнула на целый век вперед! — писал Мирабо Мовийону 11 августа 1788 года, когда о созыве Генеральных штатов было объявлено официально. — Ах, мой друг, вы увидите, что это будет за нация, в день, когда она будет создана, в день, когда талант тоже станет могуществом. Надеюсь, что к тому времени вы услышите благоприятные отзывы о вашем друге».

Теперь оставалось только обеспечить себе место в будущем собрании. Аристократ по происхождению, Мирабо должен был заседать среди депутатов от дворянства. Хотя правила выборов были еще неизвестны, вероятно, для избрания следовало получить земли в ленное владение. Чтобы выполнить это недешевое условие и обеспечить расходы на предвыборную кампанию, Мирабо не нашел другого способа, кроме как обратиться к своей семье, заверив домочадцев, что принесет им целое состояние.

Возобновление отношений продвигалось с трудом. Бальи, к которому сначала обратился Мирабо, был холоден; он не забыл о неблагодарности племянника после процесса в Экс-ан-Провансе. От отчаяния Мирабо решил возродить связи с Другом людей, но в последние пять лет вся их переписка велась на гербовой бумаге, и было нелегко вытребовать алименты у нуждающегося старика.

В 1788 году систематическое внедрение в практику собственных экономических теорий лишило маркиза де Мирабо всех доходов. Намереваясь женить своего второго сына Бонифация на мадемуазель де Робьен, он пожелал оставить продолжателю рода чистое наследство; поэтому он решил разделаться с ипотекой и смирился с продажей части имущества, в том числе парижского особняка и поместья Биньон, свидетеля стольких разорительных сельскохозяйственных экспериментов. Покупатель принадлежал семейному клану: это был его зять дю Сайян. Покупка была весьма кстати. В свое время маркиз де Мирабо сделал ему подарок: сообщил рецепт, который узнал от герцога де Ниверне, как получить сколько угодно наследников мужского пола (именно благодаря этому рецепту в 1748 году был зачат Оноре Габриэль). Убежденный примером тестя, дю Сайян, в свою очередь, упорно применял этот метод, став в результате отцом восемнадцати дочерей, которым стало уже тесно в Биньоне.

[31] Император Калигула говорил: «Я бы хотел, чтобы у римского народа была одна голова, которую можно срубить одним ударом».