Екатерина Медичи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Кардинал Лотарингский много лет был для Екатерины и наказанием, и поддержкой. Его влияние за последнее десятилетие заметно ослабло, но его внезапная смерть в возрасте сорока девяти лет потрясла ее. Екатерина услышала о смерти кардинала за ужином и, казалось, в первый момент потеряла дар речи. Она сумела выдавить из себя приличествующие случаю слова, но не сразу осознала, что человек, с которым она то боролась, то примирялась, то полагалась на него, то посматривала с опаской, навсегда ушел из ее жизни. Почти все «могущественные подданные», — те, с кем когда-то, при жизни мужа, ей приходилось уживаться, кто долго игнорировал ее — покинули этот свет. Она пережила почти всех этих людей, а проблемы, созданные ими, никуда не делись. Еще несколько дней после смерти кардинала королеву-мать терзало беспокойство, а потом, однажды вечером, за ужином, произошел инцидент, который видели многие. Королева как будто увидела перед собой кардинала и вскрикнула, выронив стакан. Много ночей подряд к ней являлись ужасные сны, и, словно Макбет после явления призрака Банко, она спала тяжело, все время чувствуя рядом присутствие покойного.

Генрих, обескураженный слабым продвижением своих войск, послал Дамвилю депешу, где говорилось, что он согласен выслушать предложения противника. Когда гром пушек Дамвиля стал слышен в окрестностях Авиньона, король решил, что не станет больше унижаться и рисковать, находясь столь близко к врагу, и надумал оставить юг королевства. Поразив мать своим заявлением о выборе невесты и заняв 100 тысяч экю на предстоящие расходы, 10 января 1575 года Генрих, вместе со всем двором, покинул Авиньон и направился на север, к Реймсу, где должна была пройти его коронация и свершиться брак.

В тот же день, когда король выехал из города, Дамвиль провозгласил создание независимого государства из нескольких провинций юга и центральной части Франции. И снова, как уже было с Ла-Рошелью (также сумевшей устоять перед напором королевских войск), Франция раскололась на части. Абсолютным правителем стал принц Конде (заключивший договор с Яном-Казимиром об отправке германских войск в помощь Дамвилю). Как принц крови Конде обладал законным правом на власть, хотя вся партия надеялась привлечь Алансона в качестве номинального правителя. Двое секретных гонцов отправились убеждать принца бежать и присоединиться к Дамвилю, но их арестовали и быстро казнили.

Екатерина понимала, что, к своему крайнему сожалению, она не сумеет разубедить Генриха относительно его матримониальных планов. Луиза де Водемон не была принцессой, которая могла бы принести жениху состояние или связи с могущественной династией, но Екатерина скрыла разочарование и притворилась, будто сама идея изначально принадлежала ей. Она хотела, чтобы все церемонии поскорее закончились, дабы отправиться в Париж, где королю придется заняться финансовыми вопросами, поскольку пустота казны, постоянное пребывание на грани банкротства являлись главной причиной непрочности его авторитета.

По дороге на север все вокруг напоминало о разрушениях, оставленных гражданскими войнами и явственно отразившихся на лицах крестьян. В Дижоне король был неприятно удивлен, столкнувшись с делегацией из Польши, желавшей знать, как он намерен распорядиться троном, купленным для него матерью. Применив цветистое красноречие, Генрих, бывший, пожалуй, лучшим мастером своего времени по части шарма, умаслил собеседников, убедив их, что, как только он женится и заимеет сына, ничто не помешает ему вернуться к возлюбленным полякам. Еще раз поверив своему королю, поляки приняли его вынужденное отсутствие, убедившись, что их союз с Францией останется неизменным[58].

Путь в Реймс стал еще труднее, когда вскрылся заговор, целью которого было нападение на королевский кортеж и похищение Генриха. Это должно было случиться в Бургундии, где имелось много гугенотских крепостей. Возможно, к этому приложил руку Алансон, но доказательств так и не нашлось. Старшему брату, впрочем, не требовалось дополнительных поводов ненавидеть младшего, который уже замышлял узурпировать трон, пока Карл лежал при смерти. Король даже сказал Генриху Наваррскому, что, если он умрет, тот должен захватить трон, лишь бы Алансону не досталась французская корона.

Сама коронация, имевшая место 13 февраля 1575 года, сопровождалась большим числом дурных предзнаменований. Когда кардинал де Гиз (Анри, брат герцога де Гиза и племянник недавно почившего кардинала), водрузил древнюю корону Карла Великого на голову короля, тот ощутил дурноту, корона соскользнула и едва не упала наземь. После Генрих жаловался, что корона рассадила ему голову. Бесконечная смена тяжелых одеяний и пятичасовая церемония дались ему настолько тяжко, что в перерывах он ложился отдыхать. Хуже того, прошли слухи, что его величество не сумел исцелить тех больных, к коим по обычаю прикасался. Суеверные людей увидели во всем этом зловещие знаки.

Потом начались приготовления к королевской свадьбе, которая должна была состояться два дня спустя после коронации и превратилась в подлинный фарс. Генрих был полностью поглощен разработкой свадебного платья для невесты и других нарядов для последующих празднеств — все их придумал он сам — и даже настоял на том, чтобы самому сделать ей прическу. Кроткая Луиза терпеливо стояла часами, пока король носился вокруг нее, жеманно прихорашиваясь. Однажды, в порыве творчества, он ухитрился пронзить ее нежную кожу иглой, пришивая еще один драгоценный камень к наряду невесты, и она вынесла это без единого крика. Он решил, что Луиза должна стать его собственным творением. Она же поклонялась Генриху и наслаждалась тем, как он хлопотал вокруг нее.

Луизу де Водемон, нелюбимую дочь могущественного лотарингского семейства, с детства держали в черном теле. Когда один из миньонов Генриха, мсье Шеверни, прибыл в Лотарингию просить руки Луизы от имени короля, и мачеха, разбудив девушку, сделала три реверанса, бедняжка решила, что над ней просто издеваются. Сонная Луиза, с которой доселе обращались, как со служанкой, поняла, что случилось нечто серьезное, лишь когда отец также отвесил ей три поклона. Однако ей пришлось подождать какое-то время, прежде чем сделаться королевой Франции. После того, как Генрих завил ей волосы и уложил каждый локон, было уже так поздно, что церемония — изначально намеченная на утро — состоялась вечером. Венчал пару кардинал де Бурбон.

Екатерине пришлось решать еще одну проблему: у королевской четы не было денег на переезд в Париж. Распространились слухи, якобы «королю нечем заплатить за обед». Она обратилась к парламенту, и сумма денег, достаточная для путешествия короля и его двора в столицу, была собрана. Наконец, после полутора лет отсутствия, Генрих возвращался в Париж. Задача перед ним стояла наисложнейшая: разобраться в хитросплетениях многолетней коррупции и безответственного злоупотребления властью, навести порядок в делах, предпринять для этого строжайшие меры в условиях неблагоприятного финансового климата, изнурявшего всю Европу в течение 1575 года. В дестабилизации европейской экономики был отчасти повинен приток огромного количества испанского золота из Америки. Генрих запросил кредиты из обычных источников за границей и решил обложить налогами средний класс, ибо крестьян «доили» так долго, что им уже и есть было нечего, не то что платить королю. Это принесло 3 миллиона ливров, 50 тысяч из которых Генрих немедленно подарил своему миньону дю Гасту.

Екатерина понуждала Генриха к выполнению почти невозможной задачи — вернуть королевство в состояние финансовой стабильности. К несчастью, его недавняя апатия дала себя знать, когда он в полной мере осознал серьезность стоявшей перед ним цели — и предоставил матери решать эту проблему. Вскоре он перестал утруждать себя посещением заседаний совета, вместо этого предаваясь фривольным забавам со своими миньонами. Ничто из этого не ускользало от внимания парижан, заставляя терять уважение и почтение к своему королю. На одной из стен близ Лувра появилась надпись: «Генрих де Валуа, король Польши и Франции милостью Божией и своей матери, консьерж Лувра и парикмахер по случаю для своей жены». Его экстравагантность превратилась в акт презрения. Этим он словно говорил: какая разница, сколько тратить на удовольствия, если страна все равно находится в неразрешимой ситуации?

Еще до прибытия в Париж Екатерина получила вести, что ее возлюбленная дочь Клод, герцогиня Лотарингская, вновь тяжело заболела. Прибыв в столицу, она узнала о смерти Клод. Еще одна невыносимая потеря… Одной из главных радостей королевы-матери было навещать Клау-дию и Карла и их детей — только у них она ощущала подлинное семейное счастье и согласие. Она часто гостила у них в Лотарингии; теперь этот уголок, где она могла быть матерью и бабкой без всяких церемоний, никогда уже не будет прежним. Екатерина слегла с лихорадкой и тяжело переживала свое горе. Тем временем Генрих, ко всеобщему изумлению, вздумал отправиться с друзьями на охоту (никогда не входившую в число его любимых занятий), и беззаботно гарцевал по Венсенскому и Булонскому лесам.

Он ничем не показывал, что его задели смерть сестры и горе матери; разве что безумства балов и банкетов стали еще сильнее. Екатерина в очередной раз тайно переносила боль, вызванную черствостью.

Кроме развлечений с товарищами, король был занят борьбой с членами семьи. Он хотел искоренить угрозу, исходившую от когда-то дружного кружка Марго, Генриха Наваррского и Алансона, а также подорвать их доверие друг к другу. Когда доходило до козней, тут Генриху не было равных. С помощью миньонов, больше всего любивших являться к королю и забивать его голову глупыми и злобными выдумками, он взялся разделять членов семьи, чтобы властвовать над ними. Живя в Польше, Генрих попытался было восстановить отношения с Марго, но, после его предательства в злополучной истории с Генрихом де Гизом, когда принцесса получила жестокие побои от матери и Карла, Марго поклялась «вовеки не забывать о его [Генриха] подлости». Ее любовь и защита были нужны Алансону. Нелюбимая матерью, она дорожила привязанностью младшего брата и его вниманием и решила «любить и принимать всерьез все, что касается его». После отъезда Генриха в Польшу она сделала интересы Алансона своими собственными. К несчастью, попытка сыграть материнскую роль для неудачного претендента в короли провалилась, и Марго обнаружила, сколь высокую цену придется заплатить за поддержку непутевого брата.

Вскоре после прибытия в Лион Генрих III заподозрил, что Марго встречается с любовником под предлогом посещения аббатства, неподалеку от дома предполагаемого поклонника. Вскоре Генрих Наваррский предупредил Марго о подозрениях короля, а Генриха уговорил отослать сестру. Марго клялась, что ее несправедливо обвинили, но муж, всегда защищавший жену, убедил ее, что сейчас ей лучше всего отправиться к матери и брату. Он посоветовал ей стойко защищаться. Внезапно всплыло на поверхность, что скандал был подстроен одним из королевских миньонов, которого заставили взять свои обвинения обратно. Однако Екатерина отказалась выслушать объяснения Марго и кричала на дочь так громко, что все придворные могли это слышать. Даже когда правда выяснилась, Екатерина все твердила, что «король не мог ошибиться», и обращалась с дочерью весьма холодно. Не извинившись, она заявила, что король пожелал примириться с сестрой. Генрих Наваррский благородно поддерживал жену, пока бушевала вся эта буря; Алансон же подошел к супругам, обнял их и сказал, что им следует держаться всем вместе, несмотря на происки братца Генриха.

Затем прошел еще более нелепый слух, будто Марго попала под дурное влияние одной из своих дам, г-жи де Ториньи, дочери маршала Матиньона, и предалась с нею лесбийской любви. Братец Генрих настоял на том, чтобы эту женщину отослали прочь, дабы она не развращала более его сестру. Так Марго утратила одну из близких подруг, ибо у ее мужа не оставалось иного выбора, как подчиниться воле короля. Фаворит Генриха, Луи дю Гаст, особенно невзлюбил Марго и стал ее главным врагом. Браткороль пытался заставить ее проявить к миньону сердечность и принимать его учтиво, она с негодованием отказывалась, видя в нем врага и обращаясь с ним насмешливо и презрительно. Это взбесило дю Гаста, который решил отомстить. Он доложил Генриху и Екатерине, что у Марго любовная интрига с известным придворным донжуаном, Бюсси д'Амбуазом, приближенным Алансона.

Екатерина, занятая государственными делами, к тому времени успела устать от бесконечных наветов, дающих Генриху повод заниматься делами, весьма далекими от управления государством, и на очередную сплетню отказалась реагировать. Король и дю Гаст решили разобраться во всем сами, наняв банду убийц для нападения на молодого кавалера, когда тот покидал ночью Лувр. Несмотря на неожиданность нападения и многочисленность убийц, д'Амбуаз сумел ускользнуть. Понятно, что после этого испросил разрешения оставить двор по состоянию здоровья — предлог вполне правдивый в данных обстоятельствах.

Затем Генрих попытался стравить Генриха Наваррского и Алансона, спровоцировав между ними раздор из-за любовницы Наваррского, красавицы Шарлотты де Бонн, баронессы де Сов. Шарлотта входила в число фрейлин летучего эскадрона Екатерины, и ее поведение служило отличной иллюстрацией к тому, как великолепно эти дамы помогали осуществлению замыслов королевы-матери. Наваррский сумел выжить в чрезвычайно жестких условиях, прежде всего, благодаря тому, что сохранял способность здраво оценивать ситуацию. Однако когда дело касалось красивых женщин, молодой король терял голову. Красавица пленила и Наваррского, и Алансона — естественно, между ними начались трения. Марго вспоминает, что Генрих III, а возможно, и Екатерина, заставили прелестницу дразнить обоих кавалеров. «Она обращалась с ними так, чтобы они постоянно ревновали друг друга… и при этом забывали свои амбиции, обязанности и планы, думая только об этой женщине».

Двор больше не являлся ареной грандиозных политических махинаций; под властью Генриха он превратился в кузницу мелких страстишек, где драмы разыгрывались при помощи кинжалов, яда и наушничества. Это происходило не только между вождями группировок, но и между их слугами. Генрих Наваррский писал другу, Жану де Миоссану, о грозивших ему при дворе опасностях:

«Двор — самое страшное место на земле. Мы уже почти готовы перерезать друг другу глотки. Мы носим с собой кинжалы, надеваем кольчужные рубашки и часто — кирасы под плащи… Вся известная тебе шайка желает моей смерти из-за моей дружбы с Месье [Алансоном], они запретили моей любовнице разговаривать со мной. Они имеют на нее такое влияние, что она даже не решается взглянуть на меня… они говорят, что убьют меня, а мне и самому хочется первым броситься на них».

При помощи Шарлотты де Сов король заставил Генриха Наваррского подозревать Марго, предупредив, чтобы Наваррский не доверял жене, ибо та захочет ему насолить, узнав о его изменах, размах коих наверняка был сильно преувеличен Екатериной и ее сыном. Им хотелось создать у королевы Наваррской впечатление, что муж ее оставил, и спровоцировать ее на какие-нибудь враждебные действия против него. Ранее Марго несколько раз спасала жизнь Генриха Наваррского. Совсем недавно она помогла ему подготовить блестящую речь в защиту от обвинений в заговоре. Это было в последние дни жизни Карла IX. После Варфоломеевской ночи, когда королева-мать собралась было покончить с Генрихом Наваррским, Марго пресекла все попытки аннулировать свой брак (что развязало бы руки Екатерине в отношении зятя), сказав матери, что спит с Наваррским и что он — «муж ей в полном смысле этого слова».

Хотя Марго и вступила в брак неохотно, но в последствии она безусловно была предана Генриху. С помощью своей супруги он изучал все входы и выходы Лувра, а также возможности выжить в политическом лабиринте двора. Марго помогла мужу стать настоящим принцем, полностью освоиться при дворе. Она диктовала женские моды, придумывала новые танцы, писала стихи, хорошо пела. Все восхищались ее красотой, остроумием и достоинством. После женитьбы Генрих стал уделять гораздо больше внимания элегантности одежды, приобрел изысканные манеры и проявлял неизменное добродушие и преданность королю, продолжавшему держать его, по сути, в заточении.

После смерти любимого и любящего отца Марго, нелюбимая матерью, быстро научилась скрывать свои чувства. Ее брак с Генрихом Наваррским с первых дней был омрачен кровавыми событиями, но затем между ними возникла симпатия и преданная дружба, хотя постоянные измены мужа весьма удручали жену. Из гордости она делала вид, что эти интриги беспокоят ее лишь как фактор, подрывающий здоровье мужа, но к концу 1575 года, по свидетельству самой Марго, брак начал давать трещину под нажимом внешних сил. Несмотря на заверения супруга, что она может обращаться с ним как с братом и сохранять полное к нему доверие, Генрих начал строить планы втайне от Марго. Она писала: «Я не могла сдержать свою боль… и перестала спать с королем, моим мужем». Это стало настоящей трагедией для Марго, и жизнь ее постепенно свернула на ту дорогу, где королеву Наваррскую ожидали позор и несчастье.

В апреле 1575 года в Париж прибыла делегация от партии «Политиков», дабы представить свои требования королю. Они настаивали на издании декрета о полной свободе вероисповедания, легитимизации городов-убежищ, учреждения судов с представительством обеих религий и наказания всех виновных в Варфоломеевской резне. Когда это прочли королю, он едва сдержал гнев. Обвинив гугенотов в бесстыдстве, он сухо спросил: «Ну, что еще вам нужно?» Екатерина, не менее сына пораженная выступлением «Политиков», прокомментировала, что они держались с такой гордостью, как будто «за ними стоят пятьдесят тысяч человек, готовых к бою, а все вожди, включая адмирала, живы». Несмотря на крайнее нежелание, королева-мать не смогла избежать продолжения дискуссий, но вскоре после этого переговоры прервались. Периодические наскоки друг на друга то и дело возобновлялись, каждая сторона стремилась победить другую, но ничего решительного не происходило.

Стало ясно, что прежнее горячее стремление Екатерины заставить Генриха воевать с альянсом гугеноты-«Политики», а не вести переговоры, было форменной ошибкой. Король мог начать свое правление, заключив мир с Дамвилем, теперь же непрекращающийся конфликт делал обстановку в стране крайне неустойчивой. Микиель, венецианский посол, описывает свои наблюдения над обстановкой во Франции, и они не утешительны:

«Повсюду можно видеть руины, стада и прочая живность немногочисленны <…> поля стоят заброшенными, многие крестьяне вынуждены оставить свои дома и стать бродягами. За все приходится платить непомерные цены… люди забыли о преданности и учтивости, ибо бедность сломила их дух и ожесточила, а иные стали злобными и кровожадными в борьбе партий и кровопролитиях. Духовенство и знать, по ряду причин, также стали жертвой суровых обстоятельств, особенно дворяне, совершенно обескровленные и в долгах. Те, в ком еще теплится жизнь — это буржуа, торговцы… да еще судьи, советники, казначеи и им подобные: они тратят мало, умеют экономно расходовать свои ресурсы и ждут, как бы ограбить остальных… Вера и правосудие пали чрезвычайно низко… Я должен сказать, что многие вовсе не заботятся о религии, но используют ее в своих целях… Деморализованный народ потерял почтение и повиновение королю, которые были прежде столь велики, что люди готовы были отдать ему не только свои жизни и всю собственность, но также и душу и честь… теперь же неподчинение королевским приказам и эдиктам стало чем-то вроде забавы».

Серьезный удар постиг Генриха III и королеву-мать, когда, в ночь на 15 сентября 1575 года, Алансону удалось скрыться из Парижа, забрав с собой пятнадцать приспешников. В надежде на примирение сыновей Екатерина убеждала Алансона никуда не убегать, но всегда обращаться к Генриху, если у него будут жалобы. Она же, в свою очередь, советовала Генриху позволить брату некоторую свободу передвижения вокруг Парижа. Теперь Генрих обрушился на мать, обвиняя ее в потакании негодному братцу, ускользнувшему у них из-под носа, без сомнения, чтобы присоединиться к «Политикам». Генрих попытался собрать силы, чтобы вернуть брата, живым или мертвым, но обнаружил, что офицеры не желают подчиняться такому приказу в отношении старшего из французских принцев, зная, какое будущее ему уготовано. Примечательно, что Алансон достиг Дре, своего удела, с относительной легкостью. Те старшие дворяне и офицеры, которые могли бы задержать герцога, либо медлили, либо вообще не собирались двигаться с места. Выступить с открытым неповиновением воле монарха было опасно, но ситуация в целом характеризует растущую непопулярность Генриха.

Из Дре Алансон разослал манифест, который повторял три основных пункта из обращения «Политиков». Он требовал созыва Генеральных штатов, изгнания из Совета иностранцев и религиозного примирения, пока не будет созван всеобщий церковный Собор. Вначале Екатерина попросту отказывалась поверить, что Алансону хватило ума провести ее. Обычно он даже солгать как следует не мог, чтобы не быть раскрытым. Хотя ловить его было слишком поздно, Екатерина поговорила с герцогом де Невером на предмет отправки пятерых-шестерых человек для похищения сына, но в конце концов решила, что справится с Алансоном самостоятельно.

В Германии Конде и Ян-Казимир направлялись к Рейну и французским границам с большим протестантским войском, чтобы объединиться с Дамвилем. Теперь, когда Алан-сон оказался на свободе, возрастала вероятность, что он возглавит движение против короля, и ситуация становилась критической. Первая встреча Екатерины с сыном состоялась между Шамбором и Блуа 29-30 сентября. Увидев, как мать выходит из кареты, герцог Алансонский спешился и направился к ней. Он встал перед нею на колени, она же обняла его. Первый день прошел в слезных изъявлениях любви между матерью и сыном, наконец Екатерина попыталась упомянуть о делах, которые привели ее сюда. Прежде чем переходить к обсуждению своих требований, Алансон настоял на том, чтобы, в качестве жеста доброй воли, были немедленно освобождены Франсуа де Монморанси и маршал де Косее. 2 октября Генрих неохотно согласился выполнить срочный приказ Екатерины и отпустил пленников.

Несмотря на то, что Генрих настойчиво просил уступать как можно меньше, королева-мать стремилась достичь компромисса, пусть даже и временного. Она послала Генриху требования младшего сына и заклинала его согласиться с ними, хотя в то же время велела вооружаться и готовиться к войне. Анри де Гиз немного смягчил ситуацию, одержав 10 октября победу при Дормане над германскими рейтарами, вторгшимися с севера Франции. Во время боя Гиз получил ужасающее ранение в лицо, едва не стоившее ему жизни. Таким образом, он унаследовал отцовское прозвище Ле Балафре — (человек со шрамом) Меченый. Победа при Дормане далась дорогой ценой, но теперь у французских католиков появился новый герой.

[58] Еще до конца этого года они избрали королем Стефана Батория, князя Трансильванского.