Екатерина Медичи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Екатерина первая при дворе начала пользоваться складным веером, свисавшим с ленты, прикрепленной к поясу, и богато украшенным. Эта вещь, впоследствии, стала излюбленной в Англии. А еще она внедрила носовые платки, и это новшество придворные весьма полюбили, и платок стал неотъемлемым аксессуаром ренессансного костюма. Впервые платки начали делать в Венеции, они считались предметом роскоши, разрешенным только для знати. Екатерина собрала огромную коллекцию декоративных платочков; их полагалось держать за серединку, демонстрируя расшитые края. По прямому назначению использовали лишь простые кусочки льна, остальные же играли чисто декоративную роль.

Несмотря на страсть ко всему «новому», в отношении института монархии Екатерина придерживалась атавистического преклонения перед старым. За прошедшие годы она обрела своеобразное величие, и, несмотря на двойной подбородок и пухлый, с жесткими складками рот, умела обаять слушателей, переходя на доверительный тон, но сохраняя непреодолимую дистанцию со всеми, кроме любимого сына. Вводя и поощряя новые моды, королева-мать почти не меняла стиля собственной внешности, делая исключение лишь ради свадеб своих детей. С тех пор, как Екатерина овдовела, она носила просторные черные платья с широкими откидными, тоже черными рукавами. Черный, заостренный книзу корсаж обтягивал фигуру. Вокруг белого сборчатого воротника поднимался высокий черный воротничок, и «все было скрыто черной мантильей». Хотя в целом фигура ее создавала мрачное впечатление, покрой одежды, качество тканей и кружева были превосходны. Платье ее чаще всего шилось из простой шерсти, но иногда украшалось мехом или драгоценностями, если обстоятельства требовали создать торжественный эффект. Что же до белья, то здесь Екатерина ни в чем себе не отказывала: под черной шерстью королева носила прекраснейшие сорочки и богато расшитые нижние юбки. Таково было ее намерение: стоять особняком среди нарядных, одетых в разноцветные платья дам и кавалеров — и особенно в правление Генриха III. Один посол, пораженный увиденным, сообщал о придворных нового короля, что «никогда не видел никого, похожего на них».

В отличие от своей современницы Елизаветы Английской, Екатерина никогда не выщипывала бровей или волос на лбу (высокий лоб считался признаком совершенной красоты) и косметикой пользовалась умеренно. Она экспериментировала, как сейчас сказали бы, с «новыми продуктами и технологиями», способствуя распространению их среди знатных женщин Европы. Екатерина наносила румяна поверх слоя свинцовых белил, которые должны были сделать ее лицо как можно более бледным, изредка пользовалась и тенями для век. Она не применяла мушки из тафты или бархата, столь любимые Елизаветой I, которые приклеивались на лицо, чтобы отвлечь внимание от нежелательных подробностей (например, желтых зубов). Использование такой примитивной косметики, как свинцовые белила и ртутные притирки, приносило ужасные плоды. Так как мылись тогда редко, то ядовитые средства красоты оставались на лице, лишь подновляясь, пока их не требовалось полностью «освежить», и тогда их смывали, чтобы затем процесс начинался сначала.

Екатерина также активно внедряла духи. (Во Флоренции, в монастыре Санта-Марияновелла, действовало старейшее парфюмерное производство, существующее и доныне). Так как личной гигиены, как мы понимаем ее нынче, практически не существовало, телесные запахи были порой невыносимы. И мужчины, и женщины щедро поливались духами, стараясь заглушить дурные запахи тела. Ими опрыскивали даже домашних животных. В Грассе, который стал крупным центром по изготовлению перчаток, для дубления кожи применяли мочу, а для того, чтобы отбить вонь, дубильщики использовали духи. Таким образом, перчатки всегда были надушены, и даже после того, как в XVIII веке изготовление перчаток в Грассе захирело, индустрия духов по флорентийской модели здесь сохранилась и развилась, превратившись в отрасль современной индустрии. Отсутствие личной гигиены и редкая стирка многослойной одежды означали также изобилие блох. Тафту использовали еще и потому, что считалось, будто она отпугивает насекомых.

Волосы у Екатерины были темными от природы, но временами она их высветляла, применяя отбеливатели или накладки другого цвета. В XVI веке блондинки считались идеалом красоты. Франция и Италия изготавливали лучшие в Европе парики, и на открытых волосяных аукционах часто продавались остриженные волосы монахинь. Портреты Екатерины показывают ее с прической, разделяющей волосы пробором посредине, с небольшими завитками на висках, выступающими из-под французского чепца. Позже она носила вдовий капор, почти полностью скрывавший волосы. Старея, она, очевидно, заменила эти естественные завитки накладками. Мужчины тоже часто носили накладные бороды, хотя в конце XVI века в моду вошли маленькие козлиные бородки. Веком раньше герцог Лотарингский, например, носил накладную бороду длиной до пояса, с которой явился на похороны герцога Бургундского.

Способность королевы-матери трудиться без устали оставалась неизменной, казалось, трудности, которые встречались ей на пути, лишь подпитывали ее силы. Она могла работать до поздней ночи после официального банкета, давать указания секретарям по поводу нескольких дел одновременно и, если нужно, обходилась немногими часами сна. Привыкнув долгое время находиться у руля власти, сейчас она должна была разведать незнакомую территорию: кто знает, до какой степени Генрих потерпит ее вмешательство, взойдя на трон? Екатерина любила Генриха, но и побаивалась его.

Генрих обрел власть уже взрослым, и, хотя отличался гораздо большим умом, чем остальные сыновья Екатерины, и обладал собственными представлениями об управлении государством, мать знала за ним привычку к праздности, опасную для короля. Другие, более чем эксцентричные свойства его характера также заботили Екатерину. Непредсказуемость и неудержимость Генриха как в материальном, так и в эмоциональном плане попросту внушали опасения. Он защищал и любил своих фаворитов, красавцев-миньонов, относясь к ним с ревностной преданностью, которая еще усилилась, когда он стал государем Франции. Даже его страстную любовь к жене принца Конде нельзя с уверенностью считать гетеросексуальным влечением; скорее это было сродни навязчивому, хотя и платоническому, фетишизму.

Екатерина не могла не переживать из-за главного противоречия в характере сына: будучи большим любителем удовольствий, он одновременно являлся религиозным фанатиком, способным на самоистязание, для которого ни одна жертва Господу не была достаточной. Его любовь к богатым одеждам привела позднее к тому, что он сам изобретал костюмы для жены, как и для себя самого и своих фаворитов. Одержимость драгоценностями и другими предметами роскоши вряд ли были бы одобрены его отцом. Что же до морали и манер, то, по меркам XVI века, Генрих II держал двор в черном теле. Его суровый кодекс касался в том числе и одежды — он создал целый комплекс «законов ограничения», дабы обуздать страсть придворных к нарядам и украшениям, хотя эти законы часто игнорировались. Если бы он был еще жив, то наверняка старался бы почаще отправлять Генриха на охоту или заставлял бы рисковать жизнью в опасных физических играх. Однако обычная для рода Валуа страсть к охоте и рыцарским турнирам Генриха II не передалась Генриху, он предпочитал сидеть дома, в тепле и комфорте. Однако ему случалось проявлять и другие черты характера, например, в истории с побегом из Польши. Как бы предосудительна ни была вся затея в целом, Генрих проявил недюжинную храбрость во время отчаянного броска до границы с Империей, и когда свита снова и снова умоляла его повернуть, он гнал вперед, невзирая на опасность впереди и сзади.

К несчастью, за время пребывания в Польше лень и праздность в характере Генриха стали еще заметнее. Венецианский посол Джованни Микиель пишет: «Вся его прежняя рыцарственность и серьезные идеи, о которых столько говорилось, исчезли. Он предался полной праздности, чувственные удовольствия заменили ему все; он так избегает каких бы то ни было телесных усилий, что все диву даются. Большую часть времени король проводит в кругу дам, весь умащенный духами, с завитыми волосами, украшенный серьгами и кольцами разного сорта. Суммы, которые он тратит на одни только изысканные элегантные рубашки, просто невообразимы». А вот один английский наблюдатель в письме к сэру Френсису Уолсингэму, государственному секретарю Елизаветы I, напротив, награждает нового короля всяческими комплиментами. Он описывает обаяние Генриха и его особый, хотя и ускользающий шарм, который портретисты, к несчастью, никогда не могли уловить. (Хотя, возможно, такой положительный отзыв объясняется тем, что Генрих все еще воспринимался как кандидат на руку английской королевы…)

Суньига, испанский посол, писал Филиппу 22 сентября 1574 года, что король проводит все вечера за танцами и посещением банкетов. Зная, как подействовать на своего мрачного, всегда одетого в черное, властелина, он отбирал самые броские детали: «Последние четыре дня он [Генрих] носил костюм из фиолетового атласа — панталоны до колен, камзол и короткий плащ. Вся одежда покрыта рюшами и разрезами, украшенными пуговицами и лентами белого, красного и фиолетового цветов. Вдобавок, он носит серьги и коралловые браслеты». Посол заканчивает такими словами: «Всем этим он только показывает свою истинную суть». Эта ремарка, несомненно, относится к женоподобности короля. На самом деле Суньига находил проблемы там, где их не было, ибо, в отличие от аскетичных испанских придворных, французские дворяне XVI века в украшении собственных персон не отставали от женщин. Они носили серьги, ожерелья, усыпанные драгоценностями костюмы, изобретали фантастические фасоны. Генрих этим отличался в особой степени, и такое поведение можно расценивать по меньшей мере как склонность к трансвестизму.

Генрих довел мужскую моду до гротеска. Камзолы надевали на корсеты — с планками из лозы или из китового уса (такие же носили и женщины), которые причиняли огромные мучения и вредили здоровью, сдавливая ребра и грудь так, что стеснялось дыхание, а, кроме того, натирали кожу до ссадин. Эти настоящие орудия пытки были запрещены в Англии, но только не во Франции при Генрихе III. Часто утверждают, что Екатерина заставляла свой «летучий эскадрон» добиваться ширины талии не более 13 дюймов. Достижение подобного размера в точности представляется невозможным, даже если мы допустим, что французский дюйм был больше английского. Но в любом случае, стремление к максимально тонкой талии имелось, а для этого не обойтись было без жестких корсетов, которые порой «впивались занозами в плоть». Генрих и его придворные носили также тяжелые, подбитые ватой рукава. Плащ накидывался на плечи, и король, для равновесия, ввел в обиход пышные штаны с разрезами, в которых виднелись вставки ярких оттенков[57].

Радуясь воссоединению с сыном, Екатерина на какое-то время закрывала глаза на его слабости. Пусть сплетники и злопыхатели звали его «король с острова Гермафродитов», она знала, что Генрих способен править Францией как настоящий король. Тактично и осторожно Екатерина выдвинула ряд предложений по поводу того, с чего ему следует начинать свое правление. Она подытожила: «Он способен сделать все, что угодно, но ему не хватает воли». Первым делом она посоветовала ему уменьшить совет, что он и сделал, доведя число участников до восьми.

Новый совет состоял из доверенных лиц Екатерины и, частично, самого Генриха. Это были Рене де Бираг, Жан де Морвиллье (епископ Реймский), Себастьен л'Обеспен (епископ Лиможский), Жан де Монлюк (епископ Валанский), Ги де Пибрак, Поль де Фуа, граф Филипп де Шеверни и Помпон де Бельевр. Те, кто разделил с королем его изгнание в Польше, также получили награды. Вилькье и де Рец поделили должность первого кавалера опочивальни и исполняли обязанности по очереди, каждый по шесть месяцев. Роже де Бельгард стал маршалом Франции, а Мартен Рюзе — государственным секретарем. Так что подобранное Екатериной ядро из проверенных и знающих людей сохранилось при новом монархе.

Королева-мать посоветовала Генриху самому наблюдать за всеми делами и не оставлять ничего на усмотрение государственных секретарей, которые пытались вести себя так, будто могут решать все и без государя. Генрих постановил, что ни один официальный документ не будет считаться действительным без его личной подписи, и велел показывать себе всю корреспонденцию. С самого начала стало видно, какую работу он проделывал — по наброскам деловых бумаг, исписанных его мелким аккуратным почерком, по краткому росчерку подписи на документах. Распределение обязанностей монарха между помощниками, ставшее отличительной чертой последних правлений, было забыто. Теперь во Франции имелся настоящий король.

Вознамерившись показать «руку хозяина», как советовала Екатерина, Генрих отменил ее право вскрывать дипломатические депеши. Если ее это и оскорбило, королева-мать скрыла свои чувства. Ведь она сама дала ему такой совет. Она предложила ему вести себя «как господину, а не как приятелю». Немного раньше Екатерина предупреждала его, что «gens de longue robe» — члены магистрата и чиновники — тупы, утомительны и многословны: «Они портят все и пытаются контролировать всех подряд, считая, что их красноречие и всезнайство делают их мнения единственно допустимыми, а мы их считаем несносными». Более того, она предложила Генриху брать в помощники военных, ибо они всегда говорят то, что думают, и не растекаются мыслью по древу: «У них нет ничего, кроме здравого смысла, нет лишних знаний и собственных мнений, а потому легко принимают то мнение и то направление, какое требуется королю». Очевидно, искушенная Екатерина имела в виду то, что военными легче манипулировать, к тому же они более преданны, и их намерения легче прочитываются. Долгий опыт научил королеву-мать получать от них то, что требовалось. Профессионалы и интеллектуалы слишком сложны. В списке должностных лиц, поставленных королем на самые главные посты, были слишком заметны своим отсутствием имена представителей знатнейших династий, служивших его отцу и деду: Гизов и Монморанси.

Главный совет Екатерины заключался в важности ведения регулярного расписания, чтобы общественные дела приходились на утро, а другие — на послеобеденное время. Она побуждала его постоянно быть доступным народу, как его дед, Франциск I. Он должен выслушивать людей, принимать их жалобы или петиции, причем лично. Только таким путем можно создать образ короля как главного действующего лица в стране, лица, от которого исходят все почести, должности и награды. Он должен скрывать свои предпочтения в отношении близких друзей и товарищей, воздерживаясь от возвеличивания кого-либо из них. Она, конечно же, извлекла этот урок из своего опыта, когда ее муж поступал так в отношении определенной группы людей, ненамеренно оскорбляя ее. Так что Генрих должен усвоить эти правила и привычки сейчас же, и только в этом случае его будут уважать и повиноваться ему как королю, а не воспринимать как ребенка.

Хотя Генрих согласился с большей частью советов, у него был иной взгляд на то, как должен преподносить себя монарх, и он не отказывался от приобретенных в Польше привычек, вызванных желанием держаться подальше от назойливой толпы. Это не нравилось французам. Новый король, например, не устраивал публичных трапез, но всегда ел за низкой балюстрадой, чтобы никто к нему не приближался. За едой прислуживали не слуги, а его кавалеры. Король не разрешал людям приближаться к себе без его позволения, а допущенные должны были соблюдать строгий ритуал, прежде чем заговорить с его величеством. Обед давали примерно в одиннадцать часов, время ужина определялось более свободно, за ним часто следовал бал или другие увеселения. Во время королевских трапез толпа придворных более не стояла вокруг, заглядывая в рот венценосца.

В отличие от своих предшественников, Генрих не хотел жить на людях, считая, что фамильярность — сестра дерзости. Его королевское достоинство оскорбляло присутствие вельмож при утреннем одевании, поэтому он повелел никому не входить в королевскую опочивальню, пока не оденется полностью. Такие реформы вызвали недовольство придворных, но король отступать не собирался; только когда несколько знатных лиц в знак протеста покинули двор, он согласился кое в чем уступить, и то на время. В 1585 году он велел напечатать брошюру с точными инструкциями по придворному этикету. Она послужила основой для создания тех фантастически стилизованных манер, обычаев и ритуалов, которые впоследствии регламентировали придворную жизнь в Версале во времена Людовика XIV и его потомков. Так Генрих III породил эксцентричную, регламентированную до мельчайших деталей систему существования, которая была устранена лишь с падением королевской власти во Франции. Патриархально-величавый стиль правления его деда и отца, с его добродушно-рыцарской атмосферой, был забыт как анахронизм. В Генрихе не было ничего добродушного: он был слишком утончен и ни на минуту не забывал, кто он такой.

Не прошло и нескольких дней после встречи с Генрихом, как Екатерина осознала, что многие черты его характера, давно тревожившие ее, заметно обострились после пребывания в Польше. Один наблюдатель даже предполагал: «А не случилось ли так, что король проехался не только из Парижа в Краков, но побывал также в Содоме и Гоморре?» Екатерина заметила, как глубоко Генрих был разочарован, не увидев в Лионе, среди встречающих, жены принца Конде, принцессы Марии Киевской. Она была на сносях, и такое путешествие могло стать для нее опасным. Сам же Конде между тем не возвращался из Германии, поскольку оставался врагом правящего дома.

Мария отреклась от протестантской религии тогда же, когда и ее муж, в 1572 году, со всей искренностью приняв католичество. Без малейшего зазрения совести Генрих серьезно и убежденно рассуждал о грядущей женитьбе на уже замужней женщине, к тому же беременной. Он собирался организовать ее развод как можно скорей, чтобы они могли соединиться без промедления. Любой час, проведенный вдали от нее, был для него мучением, как свидетельствовали его ежедневные письма, но теперь уже оставалось недолго ждать, пока она наденет корону Франции как его жена и королева. Екатерина хранила молчание. Она не хотела такого для своего сына, но что поделаешь, если это принесет ему счастье, а главное, детей? Франции нужны законные наследники, чтобы продолжить род Валуа и не допустить Бурбонов на трон.

Ходили упорные слухи о неспособности короля произвести потомство. Родственник Екатерины, папский нунций Сальвиати, писал 20 сентября 1574 года кардиналу Галли, что, даже если король и женится, «мы с большим трудом можем себе представить, чтоб у него появились отпрыски… лекари и те, кто знает его хорошо, утверждают, что он крайне слабой конституции и вряд ли проживет долго… Он столь слаб, что, если спит „не один" две или три ночи, то потом целую неделю не может встать с постели. Когда слышно, что королю нездоровится и он два-три дня не встает, можно быть уверенным, что именно „амур" случился причиной этого недомогания».

Но не только «амур» заставлял короля болеть: у него, так же, как и у Карла, были слабые легкие, и он пил одну лишь воду, ибо, с такой конституцией, не мог выносить и стакана вина. Спустя несколько дней архиепископ Франжипани писал: «Единственным стоящим лекарством для этой страны может стать лишь настоящий король, который не только хочет быть королем, но и понимает, чего это стоит. Тогда все встанет на свои места. Я не вижу этих качеств в сем юноше, ибо и дух его стремится лишь к праздности и чувственным удовольствиям, и тело его слишком слабо и подвержено болезням <…> В двадцать четыре года он почти не бывает на воздухе, проводя большую часть времени в постели. Его нужно очень сильно подгонять и вынуждать действовать».

Ко времени своего прибытия в Лион Генрих провозгласил, имея в виду Дамвиля и других повстанцев Лангедока: «Для меня нет большего желания, чем возвращение ко мне моих подданных и их истинное послушание, которое приведет к доброте и милосердию». Екатерина, уверенная в воинских талантах сына — забыв, что все заслуги на поле брани принадлежали ныне покойному Таванну — начала дебаты на совете. Генрих, вместо того чтобы, в соответствии с предыдущим заявлением, объявить о всеобщей амнистии, принял линию матери. Хотя она и советовала ему стать «хозяином», но постаралась также внушить, что никому другому он не может доверять без колебаний и лишь ее руководство будет бескорыстным.

Дамвиль, ныне предводитель партии «Политиков», воспользовался пребыванием Генриха в Турине, в гостях у дяди и тетки Савойских, и приехал туда, чтобы объясниться по поводу своих действий в последние месяцы правления Карла IX. Это свидетельствовало о чистоте его намерений, о желании прийти к мирному решению в начале нового правления. Он также толковал о необходимости найти способы умиротворить реформатов. Если бы Генрих освободил двоих «заложников-Монморанси» из Бастилии (старшего брата Дамвиля, Франсуа, и тестя его брата Мерю, маршала де Косее), а также по-человечески обошелся с самим Дамвилем, позволив ему остаться губернатором Лангедока, тогда двухмесячное перемирие, купленное Екатериной, могло перетечь в долгосрочный мир. Но Генрих, подстрекаемый Екатериной и другими горячими головами из королевского совета, отверг эти мирные инициативы и снова начал готовиться к вооруженной борьбе.

Как раз в этот момент на короля обрушилась личная трагедия: в субботу, 30 октября 1574 года Мария Клевская-Конде умерла от болезни легких. Ходили слухи, будто Конде обрызгал ядом письмо к жене, дабы та долго и мучительно умирала, но в действительности молодая женщина много лет страдала от слабости легких. За несколько недель до этого она, казалось, совершенно благополучно родила дочь, названную Екатериной в честь сестры Марии, герцогини де Гиз. Новости о внезапной смерти Марии достигли Лиона 1 ноября. Королева-мать, для которой такой оборот дела был весьма кстати, ибо Мария была умной и энергичной женщиной и могла серьезно повлиять на Генриха, а значит, стать для королевы-матери обузой, не решалась сказать сыну об этом, положив письмо на самое дно пачки корреспонденции. Когда же Генрих все-таки прочел: «Госпожа де Клев… осененная особым благословением и красотой… покинула этот мир», — то попросту потерял сознание.

Печаль и тоска Генриха были таковы, что Екатерина начала бояться за жизнь сына. Приступы отчаяния, истерики и рыдания вконец истощили короля, доведя его до сильнейшей лихорадки и приковав к постели, где он оставался, три дня не принимая ни пищи, ни воды. Наконец Вилькье и герцог де Гиз заставили его поесть — по приказу королевы-матери. Когда он, наконец, встал с постели, то облачился в костюм из черного бархата, расшитый серебряными черепами. Маленькие серебряные черепа также украшали его туфли. Предаваясь искреннему горю, Генрих представлял собой трагическую, и все же нелепо-театральную фигуру. Двору было велено облачиться в глубокий траур, хотя мать и заклинала его не тосковать так сильно, а лучше заняться поиском подходящей невесты, и как можно скорее. Она решительно изъяла все напоминавшие о его возлюбленной предметы и занялась поиском жены для Генриха. Среди вероятных кандидатур королева-мать рассматривала шведскую принцессу, Елизавету Ваза, ибо считала, что лишь королевская дочь может составить достойную партию для ее сына, короля. Женитьба на Елизавете также позволила бы Генриху сохранить польскую корону, а для Екатерины неожиданным преимуществом стало то, что принцесса ни слова не знала по-французски.

В своем горестном изнеможении Генрих как будто согласился с выбором матери. Французскому послу в Стокгольм послали требование раздобыть портрет принцессы, но в этот момент король неожиданно переменил решение в пользу другого лица. Он тайно решил жениться на Луизе де Водемон, девушке из Лотарингского дома, которую встретил при отъезде в Польшу. Ее поразительное сходство с покойной Марией Киевской и скромное поведение очаровали короля. Это нелюбимое дитя захудалого князя из семейства Лотарингских, чья мачеха обращалась с ней жестоко, как это бывает в сказках, должна была стать его невестой и королевой, но Генрих пока помалкивал.

Ураган памфлетов со стороны протестантов и «Политиков», содержащих нападки на Екатерину и ее режим, наводнили Францию. Они обрушивались на алчных итальянских финансистов и священников, на женское правление вообще, на легитимность династии Валуа и права наследования трона. В 1576 году был написан наиболее известный памфлет «Le Discours merveilleux de la vie, actions et deportement de Caterine de Medicis, Royne-Mere» («Превосходное описание жизни, деяний и повадок Катерины Медичи, королевы-матери»). Неизвестный автор, хорошо осведомленный о подробностях придворной жизни, ловко смешивал подлинные факты с выдумками, и эта тонкая книжонка вызвала шумный успех по всей стране, — памфлет выдержал несколько переизданий. В нем королеву-мать обвиняли во всех смертных грехах. Из этой книжки следовало, что Екатерина не только являлась убийцей всех тех людей, чья смерть была ей удобна, и руководила резней в ночь Святого Варфоломея, но еще и развратила сыновей, чтобы превратить их в беспомощные марионетки и узурпировать их власть. Вся жизнь королевы — убеждался читатель «превосходного описания» — управлялась жадностью, ненавистью и жаждой власти, поэтому любое преступление годилось, если позволяло ей оставаться фактическим правителем Франции. Екатерина реагировала на все это со снисходительным любопытством, ибо приписываемое ей было столь нелепо, что она лишь хохотала и велела своим дамам читать памфлет вслух. Жаль только, говорила она, «что автор не обратился ко мне за информацией, ибо, по его собственному утверждению, «невозможно достичь глубин лживости флорентийки»… и, получается, он ничего не знал о вещах, о которых рассуждал». Кроме того, смеялась она, он упустил еще так много!

13 ноября Дамвиль опубликовал манифест, содержавший обещание бороться против злодейского режима и засилья иностранщины (то бишь итальянцев), которые обескровили страну налогами и намеренно разжигали религиозную рознь. Он потребовал созыва Генеральных Штатов, терпимости к протестантам, свободы вероисповедания и всеобщего церковного собора для решения религиозных вопросов. 16 ноября двор оставил Лион и переехал в Авиньон, причем королевская семья путешествовала на хорошо вооруженной барке, окруженной другими судами. В Авиньоне их настигло первое сообщение о военных успехах Дамвиля; потом они стали поступать с удручающим однообразием — королевским войскам нечем было похвалиться, кроме хорошей экипировки и численного преимущества. Екатерина негодовала: она-то рассчитывала, нанеся массированный удар по мятежникам, привести их за стол переговоров, а дело обернулось новым витком бесконечного круговорота побед и потерь, какими были прежние религиозные гражданские войны.

Генрих слишком погрузился в тоску и печаль, чтобы действовать решительно. Потеря обожаемой Марии вызвала в нем новый приступ религиозного фанатизма, и его восхитила увиденная в Авиньоне процессия монахов-флагеллантов. Впечатляющее зрелище темных, таинственных фигур, безликих под большими капюшонами, с ног до головы облаченных в синие, белые или черные рясы, поющих «Miserere» и хлещущих себя кнутами вызывало в Генрихе мистическое, а может, и эротическое возбуждение, и ему захотелось самому возглавить подобную процессию. Это произошло за неделю до Рождества 1574 года. Екатерина приняла участие в этом действе, чтобы угодить сыну, за нею и весь двор. Молодые придворные хлестали себя, доходя до состояния экстаза, следуя примеру самого короля. Декабрьская ночь выдалась холодной, и процессия, озаренная мерцающими огоньками свечей, двигалась сквозь падающий снег. Кардинал Лотарингский, шедший босиком, сильно простудился, и 26 декабря этот великий князь церкви, дядя Марии, королевы Шотландии, некогда правивший Францией вместе с братом Франсуа, умер.

[57] Разрезы вошли в моду после того, как швейцарцы отразили вторжение армии бургундцев под предводительством Карла Смелого в 1477 году. Захватив неприятеля врасплох в его лагере, швейцарцы изрезали на полосы их палатки и знамена. Дабы отпраздновать свою победу, они и подшили эти полосы к одежде. Это породило стиль с разрезами, позволявший знати сочетать различные по фактуре и цвету ткани, увеличивая тем самым роскошь костюмов.