Екатерина Медичи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Разумеется, Генрих не вкладывал в эти свои слова никакой иронии, но, по сути, в доме Валуа «быть принятым как брат» означало, что пора самому заботиться о сохранении собственной жизни.

Несмотря на душевные терзания, король Наваррский на людях сумел продемонстрировать стойкое хладнокровие. Он сдружился с убийцами его лучших друзей; оставаясь пленником при дворе, он ухитрился стать душой любой компании, и ни разу истинные его чувства не просочились наружу. Он принес официальные извинения папе римскому 3 октября 1572 года и, спустя несколько дней, 16 октября, прошел через самую унизительную процедуру, восстановив в своем княжестве Беарн католичество. В отличие от резкого и невоздержанного Конде, Генрих решил выжить, проявляя гибкость и податливость, так же, как когда-то поступала его флорентийская теща.

К концу октября 1572 года «сезон Святого Варфоломея» завершился, хотя историческое эхо только-только начинало звучать. «Варфоломеевская ночь» стала не только нарицательным выражением для любого кровавого произвола властей, но и на века очернила репутацию Екатерины. Испытав в день св. Варфоломея чувство беспомощности перед лицом событий, Екатерина теперь вздохнула с облегчением, ибо королевство вроде бы снова было усмирено и отношения с иностранными государствами восстановлены. Однако она не понимала, что они были прежними лишь с виду. Ее упорное стремление всегда и во всем соблюдать внешнюю благопристойность теперь опасным образом лишало Екатерину способности трезво воспринимать реальность. Необходимо было действовать, чтобы братоубийственный террор не стал оружием врагов, обращенным против нее самое. Не сумев собраться с духом и найти вразумительное и достойное объяснение своим действиям, Екатерина позволила образу Черной Королевы прилепиться к ней и утвердиться на века. Один историк XIX века, Жюль Мишле, даже называет ее «Могильным червем из итальянской гробницы». И еще много лет памфлетисты будут трепать ее имя, искажая факты, собирая пеструю мозаику из того что действительно совершила Екатерина Медичи, и того, что лишь было приписано ей напуганной и возмущенной молвой.

В течение царствования Карл IX, из-за своей незрелости, слабого здоровья и малодушия, до такой степени находился под пятой матери, что о нем помнят почти исключительно лишь в связи с Варфоломеевской резней. Юный король остался в истории призрачной фигурой — злодеем-жертвой, сыном зловещей матери-итальянки. Макиавеллиевский «Государь», посвященный отцу Екатерины, Лоренцо II Медичи, был известен как «пособие для тиранов», и ходили слухи, будто каждый из детей Екатерины носил с собой по томику. Эти цветистые легенды выросли из неумения Екатерины справиться с религиозным кризисом и его последствиями. Гугеноты верили в то, что расправа с ними была спланирована заранее, еще во время встречи в Байонн между герцогом Альбой и «новой Иезавелью», как ее окрестили памфлетисты. И якобы именно там Екатерина и испанский посол хладнокровно договорились об истреблении французских протестантов.

Несмотря на то что гугеноты потеряли почти всех своих лидеров, на арену выступили новые люди и начали организовывать сопротивление. Подстегиваемые пасторами, протестанты стали еще злее и непримиримее, чем прежде. В южной Франции, в местах сильно развитого движения гугенотов — таких, как Ним, Монтобан, Прива и Сансер — люди запирали ворота на замки, превращая дома в крепости, чтобы защититься от нападений католиков. Самым строптивым и неблагополучным был порт Ла-Рошель на западном побережье Франции. Горожане, поставившие под ружье около полутора тысяч человек, бросили вызов режиму, когда, вскоре после ночи Святого Варфоломея, маршал Бирон — умеренный католик, спасший от смерти немало гугенотов — был назначен губернатором этой крепости и прибыл в Ла-Рошель. Горожане отказались пустить его в город. Ларошельцы запросили помощь у Елизаветы Английской, называя ее «своим настоящим монархом навек». Предметом гордости ларошельцев было то, что они превратили город в самую настоящую неприступную твердыню, причем к работающим на постройке горожанам присоединились пятьдесят пасторов, женщины и дети. В ноябре 1572 года Карл и Екатерина столкнулись с необходимостью захватить этот оплот протестантизма и приказали Бирону начать осаду города. Герцог Анжуйский, вернувшийся к командованию в начале 1573 года, прибыл туда с более чем странной армией, почти все командиры которой враждовали друг с другом.

Из-за последствий Варфоломеевской ночи армия Анжуйского теперь состояла из новообращенных католиков, а среди командования было несколько протестантов — сторонников короля. Герцога сопровождали Генрих Наваррский, Конде и герцог Алансонский, взбешенный тем, что, будучи братом короля, не имеет важной военной роли, о чем он и кричал на всех углах. В королевской армии состояло много старших офицеров, зарекомендовавших свою преданность королевскому престолу во время событий августа 1572 года. Наиболее выдающимися среди них были кузены Колиньи, сыновья старого коннетабля: старший, Франсуа, маршал де Монморанси, и его брат Анри де Монморанси-Дамвиль, губернатор Лангедока. Поскольку герцог де Гиз и его дядя д'Омаль сопровождали герцога Анжуйского, что означало возможность нового возвышения Гизов, они решили присоединиться к штурмующим Ла-Рошель и привели с собой младших членов семьи, включая Шарля де Монморанси-Мерю (младшего сына коннетабля и зятя маршала Косее) и Франсуа, виконта де Тюренна (мужа сестры Монморанси, Элеоноры). Тюренн и Монморанси-Мерю начали формировать свою группировку, собиравшуюся под крылом герцога Алансонского. Город же, тем временем, противостоял нападениям и оказывал стойкое сопротивление, отражая атаки и бомбардировки. Женщины, стоя на городских бастионах, под огнем роялистов, швыряли в солдат камнями.

Анжуйскому приходилось не только справляться с женщинами, кидающими камни, и преодолевать фанатичную защиту ларошельцев, но и терпеть непрерывную грызню и склоки среди своих командиров на протяжении суровых зимних месяцев в полевых условиях, а еще — думать о том, что вскоре ему предстоит стать королем Польши. Эта перспектива, пусть и отдаленная, теперь перестала манить его. Таванн безжалостно описал будущее королевство Анжуйского как «пустынное и ничего не стоящее, не такое большое, как говорят, и населенное дикарями». Екатерина же возразила: мол, ясное дело, маршалу «милее его навозные кучи» и продолжала, не останавливаясь ни перед чем, стараться надеть корону на голову обожаемому сыночку, рисуя перед ним самые радужные перспективы. «Поляки высоко цивилизованны и разумны, — писала она, — это доброе, великое королевство, всегда могущее приносить 150 тысяч ливров, с коими вы можете делать, что заблагорассудится». Объясняя, что не согласилась бы разлучиться с ним, кроме как для его же блага, она напомнила сыну: «Я никогда не скрывала своего горячего желания видеть тебя заслуживающим высокой доли и величия, а не держать возле себя… Я не та мать, которая любит своих детей лишь ради их самих. Я люблю тебя, потому что вижу и желаю видеть твои выдающиеся заслуги и достижения». Это последнее замечание было более чем искренним: ни одна мать в истории не старалась так сильно продвигать своих детей, чего бы им это ни стоило.

Не обращая внимания на растущее разочарование Анжуйского, Екатерина сделала все, что могла, в поддержку Жана де Монлюка, епископа Валанского, своего специального посла в Польше, дабы тот продвигал на выборах кандидатуру ее сына. Превосходный дипломат, Монлюк столкнулся с почти неразрешимой проблемой. Он считал Варфоломеевскую ночь «колоссальной ошибкой» и знал, что роль Анжуйского в организации резни была сильно преувеличена его врагом, эрцгерцогом Габсбургским. Лагерь императора выставлял Анжуйского не только фанатиком-убийцей, но и изнеженным, женственным до крайности, ратуя за более воинственного правителя для Польши. В религиозных аспектах поляки проявляли большую терпимость и снисхождение и не позволили бы фанатичному монарху, будь то католик или протестант, нарушать религиозное равновесие. К счастью, остальные кандидаты на польскую корону вообще не проявили большого интереса к Польше, а сами поляки опасались, как бы сильные соседи не подмяли их страну под себя. Это весьма ухудшало перспективы для императорского сына, Эрнста. Король-Габсбург почти наверняка вовлек бы Польшу в войну против турок, не прекращавшуюся Империей. Можно было предсказать с уверенностью, что кандидатуру Ивана Грозного поляки отвергнут, вполне оправданно опасаясь и амбиций царя, и тех способов, коими он их удовлетворял. (Редкостную глупость сотворил бы народ, избрав на свою голову монарха, прозванного Грозным!).

Протестантскими кандидатами были Альберт-Фредерик, герцог Прусский и сын короля Швеции Йохана III, девятилетний Сигизмунд. Протестантские избиратели, однако, были в меньшинстве, так что этим двоим кандидатам надеяться на победу не приходилось.

Карл так же жаждал видеть Анжуйского королем Польши, как и Екатерина, хотя и по другой причине. Мысль о том, что брат отправится в далекую страну, вызывала в короле такой приступ братской щедрости, что он просто ослепил поляков блеском прекрасных перспектив. Среди сладких обещаний было, в частности, выделение средств на строительство польского флота. Карл также обещал, что поможет заключить договор между Польшей и султаном, давнишним другом Франции и традиционным врагом поляков. Он посулил помощь и в случае нападения России. Доходы от герцогства Анжуйского и других владений принца должны были пойти для уплаты польских долгов. Прибыв в Польшу в те дни, когда началась Варфоломеевская бойня, Монлюк провел блестящую кампанию, несмотря на подъем антифранцузской пропаганды. Сорок тысяч дворян собрались 5 апреля 1573 года на равнине Камень к югу от Варшавы на выборы нового короля. Монлюк использовал все уловки, какие только мог придумать, чтобы отложить хотя бы на день свою речь в защиту кандидатуры Анжуйского. Например, он прикинулся больным и выиграл таким образом время, чтобы успеть ознакомиться с высказанными в первый день предложениями имперских послов и подвести под них подкоп.

В своей мастерской речи Монлюк описал древность и блеск рода Генриха Анжуйского, упомянул о старинной дружбе между Францией и Польшей, подчеркнул выдающиеся качества кандидата, остановился на его добродетельности, мудрости и отваге. Французские обещания звонкой монеты, военной и дипломатической помощи были расписаны во всех деталях. В завершение длинной речи Монлюк искусно добавил капельку сентиментальности, заговорив о семейных чувствах, понятных каждому. Генрих должен будет покинуть свой дом и семью во Франции, но здесь он обретет новый дом и семью как отец и король для поляков. Оратора приветствовали оглушительным всплеском энтузиазма. Монлюк позаботился о том, чтобы его речь была записана, переведена на польский и роздана людям. Для того, чтобы продвинуться дальше, он должен был пообещать от лица Анжуйского соблюдать «Pacta Conventa» и «Articuli Henriciani» — документы, которые определяли круг полномочий короля, защищали привилегии дворянства и гарантировали свободу вероисповедания. В конце длинной избирательной кампании, 11 мая 1573 года, крики «Galium! Galium!» возвестили, что Генрих официально выбран королем Польши.

Генрих узнал эту новость 29 мая, когда находился у стен неприступной Ла-Рошель. К этому моменту неудачная осада уже стоила Франции смерти двадцати двух тысяч человек, в том числе и самых выдающихся командиров — маршал де Таванн и герцог д'Омаль были убиты. Утрата Таванна была особенно тяжела для королевы-матери: этот человек служил ей долго и преданно. Солдаты бунтовали, и Анжуйский понимал: его собственная жизнь под угрозой. Новости из Польши, явившиеся вовремя, как театральный «deus ex machina»[55], послужили для французской монархии уважительной причиной, чтобы договориться со строптивыми ларошельцами мирным путем. Было достигнуто решение, позволившее обеим сторонам сохранить честь и достоинство. Булонский эдикт разрешал гугенотам свободу вероисповедания по всему королевству и свободу отправления обрядов в Ла-Рошель, Ниме и Монтобане.

Екатерина была вне себя от радости, получив весть об избрании Анжуйского от своего поляка-карлика Крассовски за час до официального подтверждения. Он предстал перед королевой-матерью, отдал ей глубокий поклон и произнес: «Я явился салютовать матери короля Польши!» Она заплакала от радости и — вполне справедливо — расценила успех сына в отношении польской короны как собственный триумф. Карл разделял ликование матери; покупая голоса избирателей польского короля, он почти опустошил казну, но полагал, что ни один экю не пропал зря. Стремясь поскорее отправить новоиспеченного короля в дорогу, он дал брату разрешение на отъезд 1 июня 1573 года и, чтобы радость была полной, отправил с Генрихом отряд из 4000 гасконцев. Уроженцы Гаскони, области, где были сильны гугеноты, славились как храбрые, но строптивые солдаты и являлись для Карла вечным бельмом в глазу, поскольку отказывались признать его авторитет.

Поначалу Генрих воспринял новости с ликованием. Пусть Польша — неизвестная и отдаленная страна, зато он стал настоящим королем, и по праву. 17 июня делегация польских дворян прибыла в Ла-Рошель, дабы приветствовать нового короля. Спустя девять дней осада была официально снята, тем самым полякам был продемонстрирован наглядный и весьма своевременный пример того, как французы мирятся с мятежными подданными-протестантами. День Анжуйского был теперь заполнен до отказа, и Екатерина, как обычно, вновь взялась за организацию величественных приемов и светских раутов, дабы ее возлюбленное дитя не ударило в грязь лицом.

24 июля Анжуйский торжественно въехал в Орлеан, после чего поспешил в Мадридский замок. Здесь, в Булонском лесу, он принял послов иностранных государств и официальных представителей, явившихся поздравить его, и это продолжалось еще в течение недели. Испанские, португальские и императорские представители — последние еще не оправились от провала на выборах — не явились, и их отсутствие было заметным в этой веренице благожелателей. Счастье Екатерины, когда она смотрела на сына, было полным. Этот сын был рожден править. Он принимал дары, поздравительные речи и подношения от представителей иностранных коллег-монархов. Генрих наслаждался фурором, но главное было впереди. Официальное посольство Польши, состоявшее из двенадцати человек, как католиков, так и протестантов, отправилось засвидетельствовать почтение новому королю. Послов сопровождали 250 дворян — прелатов, сенаторов и других важных магнатов, представлявших польский Сейм. Эти двенадцать польских делегатов привезли с собой не только официальную декларацию об избрании Генриха, но также и договор, заключенный Монлюком от его лица, определяющий права нового короля. Избирателям было также обещано, что Генрих женится на сестре последнего короля, Анне Ягеллоне — но сия перспектива столь мало привлекала Анжуйского, что в разгаре празднеств он решил пока не задумываться об этом.

19 августа 1573 года народ Парижа лицезрел редкий и выдающийся спектакль: польские посланники официально въезжали в город. Их прибытие приветствовали оглушительным залпом из полутора тысяч аркебуз, среди встречающих были герцог де Гиз, его братья и другие важные персоны. Пятьдесят польских карет, каждая запряженная семеркой или восьмеркой лошадей, которыми правили пажи, везли именитых гостей. Избалованные зрелищами парижане, которых было трудно чем-либо удивить, разинув рот, глазели, как невиданные чужеземные гости ехали к отведенным для них квартирам в квартале Гран-Огюстен. Поляки были в традиционных костюмах — отороченных мехом шапках или украшенных каменьями шапочках, в широких сапогах с железными шпорами, со сказочными турецкими саблями и шпагами, инкрустированными драгоценностями; те же драгоценности украшали висевшие за спиной колчаны со стрелами. Лошади сверкали каменьями не хуже, чем сами владельцы. Парижане в молчании замерли, провожая поезд непривычно выглядящих, но, без сомнения, величавых людей, длинные бороды которых «колыхались, как волны морские», а головы были выбриты до затылка.

Екатерина, Карл и Елизавета принимали экзотических гостей в Лувре 21 августа. Одетые в долгополые наряды из золотой парчи, поляки, под предводительством епископа Познанского, предстали перед их величествами. Совершенно не похожие на дикарей, которыми Таванн пугал Генриха Анжуйского, послы обладали высокой культурой и говорили на нескольких языках, в частности, на латыни, итальянском, немецком, а некоторые — и на французском, «так чисто, словно родились на берегах Сены, а не на далеких берегах Вислы и Днепра». Карл и Генрих, наверно, тут же пожалели о своей нерадивости в изучении латыни. Произнеся речь, адресованную Карлу, послы обратились к Екатерине. Она стояла с величавым, царственным видом, и слушала их речь на латыни. Мадам Гонди, графиня де Рец, ответила им, тоже на латыни, после чего королева-мать отвела в сторону епископа Познанского и заговорила с ним по-итальянски. Из всей королевской семьи одна Марго не нуждалась в переводчике, когда, спустя несколько дней, они с Наваррским принимали послов у себя. Она беседовала с ними «оживленно и благожелательно», выбирая между итальянским, латынью и французским. Протягивая белую руку для поцелуя делегатам, она произвела на них глубочайшее впечатление. Один из них был так потрясен, что с тех пор называл Марго не иначе как «божественная женщина». Многим французам, имевшим репутацию хорошо образованных людей, пришлось краснеть и отмалчиваться, когда поляки задавали им вопросы на латыни, которую они находили непостижимой.

На следующий день, 22 августа, Генрих принимал своих новых подданных в Лувре. Первым делом они прошли процессией через Париж, одетые еще более вычурно, нежели при въезде в город. Двенадцать послов облачились в длинные одежды из золотой ткани, подбитые соболями. Они не могли найти лучшего способа обеспечить себе теплый прием у Анжуйского, известного своей страстью к украшениям и богатым одеждам. Однако теперь они добились обратного: напомнили Генриху, что вскоре ему предстоит оставить родную страну ради этого странного народа с его странными обычаями. Прежняя радость от избрания, поздравлений от дружественных монархов и прочие приятные моменты вступления в царский сан были позади. Отъезд в Польшу приближался.

Перед прибытием послов Генрих принес официальную благодарность Монлюку за его помощь в завоевании для него трона, но слова благодарности звучали неискренне. Де Ту пишет: «Месье не был рад, хотя и скрывал истинные чувства. Как ни велик был оказанный ему почет, он воспринимал избрание как изгнание. Его уязвила решимость брата избавиться от него и отправить прочь из своего королевства. Этот молодой принц, взращенный среди роскошной утонченной жизни при французском дворе, считал себя несправедливо обреченным прозябать в далекой Польше».

Генрих не мог не заметить радости своей сестры Марго и брата, Алансона. Окрыленные перспективой отъезда «любимчика», они уже планировали свою жизнь в его отсутствие. Епископ Познанский подошел поцеловать руку герцогу, обращаясь к нему как к новому монарху. В его речи, адресованной Генриху, было много сказано о Сейме и о подписании королем «Pacta Conventa» и «Articuli Henriciani». Генриха насторожил странный для французского принца королевской крови дух этого выступления. Оно попахивало той «бесцеремонной прямотой, с которой, как ему говорили, польские магнаты обращаются со своими монархами». Для Валуа это было совсем уж непереносимо.

Если французы находили польских послов чрезвычайно странными, интересно было бы узнать, что думали, в свою очередь, поляки о новоизбранном короле. Богато одетый, элегантный, стройный и женственный, молодой человек, стоящий перед ними, был надушен, напомажен и нарумянен. Его зачесанные назад завитые кудри венчал ток с бриллиантами. Крупные жемчужины и серьги покачивались в мочках ушей при каждом движении, что также выглядело необычно. Сравнивая нового монарха с королями польских кровей, поляки, будучи гораздо крепче и мощнее физически, не могли не заметить его тщедушного телосложения и хрупкости. Все знали, что Генрих страдал изнурительными головными болями и имел слабый желудок. Свищ на глазу замаскировать не удавалось, а из-под мышки всякий раз, когда он поднимал руку, доносился неприятный запах от незаживающего абсцесса. Вероятно, при первой встрече и та, и другая сторона были равно поражены. Свита Генриха, состоявшая из молодых дворян своеобразного вида, также могла заставить послов задуматься.

Пока Екатерина и Монлюк занимались серьезными делами, ратифицируя «Conventa» и «Articuli», Генрих старался всеми силами показать матери, как он несчастлив. Они вместе оплакивали его скорый отъезд, но материнские амбиции в отношении любимого сына требовали самопожертвования. Ослепленная возлагаемыми на него надеждами, она, казалось, не замечала новой надвигающейся опасности.

Тем временем Карл явно умирал. Когда Генрих впервые увидел старшего брата после восьмимесячной осады Ла-Рошель, его состояние так потрясло Анжуйского, что тот, как утверждают, пробормотал одному из своих товарищей: «он уже умер». Как предполагаемый наследник трона, Генрих совершал большую ошибку, покидая страну ради Польши. Хотя Алансон в сговоре с Марго и интриговали против него, бдительность матери служила залогом безопасности. Она никому не позволила бы узурпировать принадлежащий любимому сыну трон.

В качестве меры предосторожности против возможных претензий Алансона (а тот уже требовал себе пост королевского наместника, освобождающийся в связи с отъездом старшего брата) Екатерина позаботилась, чтобы Карл формально объявил брата Генриха, короля Польши, своим наследником на заседании совета 22 августа 1573 года. Это подбодрило Анжуйского, приунывшего из-за длительных пререканий по поводу окончательного текста соглашения между поляками и их новым королем, которые вместо сына вела сама Екатерина и несколько самых толковых министров Франции, отобранных ею лично. Обеспокоенная враждебностью Империи к избранию Генриха, Екатерина старалась обеспечить безопасность сына и его многочисленной свиты по дороге в Польшу. Держа это в уме, она завела разговоры с германскими протестантами по поводу планов нападения на Испанские Нидерланды. Непосредственно перед отъездом Генриха Екатерина даже пообещала «заняться делами упомянутых Нидерландов в том объеме, какой покажется желательным протестантским князьям». Немало забот причиняли и отношения с послами, поскольку Генрих упрямо не желал подписать соглашение, от которого зависело, быть ему королем или не быть. Один из посланников максимально прояснил ситуацию, резко заявив: «Jurabis aut поп regnabis!» («He поклянешься — не будешь править!») Обещание жениться на Анне Ягеллоне, которого Генрих совершенно не желал давать, стало еще одним камнем преткновения.

Королевна, согласно традиции, находилась в Кракове, рядом с телом умершего брата, с нетерпением ожидая прибытия блистательного принца, который мог стать ее мужем. Описание ее внешности, присланное Генриху, поклоннику красоты и совершенства, ужаснуло будущего короля. В черном плаще из грубого сукна — видимо, традиционном для поляков траурном одеянии, она приняла посланника Генриха весьма любезно. Тот сообщал: «Королевна мала ростом, лет ей примерно пятьдесят, если судить по чертам ее светлости». Предполагаемый почитатель ее прелестей тонко вывернулся, заявив, что, покуда согласие королевны еще не получено, вопрос будет оставаться открытым. После Долгих отлагательств, 9 сентября 1573 года Генрих наконец поклялся соблюдать статьи «Conventa». Он дал банкет для послов, а на следующий день произошла церемония, в которой Генрих дал слово соблюдать клятвы и обязательства, Карл же выступил гарантом.

На следующий день во Дворце Правосудия французская королевская семья, дворяне, сановники и огромная толпа горожан наблюдали, как послы представляют официальный документ, объявляющий Генриха избранным королем Польши[56]. На большом помосте соорудили два огромных трона, задрапированных тканями, один — с изображением французских лилий, другой — с белым орлом Польши. Послы подходили попарно, потом вошли двое делегатов с огромным серебряным ларцом на плечах. Из ларца извлекли декрет, который положили перед Карлом. Епископ Познанский, соблюдая церемониал, спросил у короля Франции его монаршего разрешения представить декрет его брату. Потом тот же вопрос задали Екатерине, и оба дали согласие. Генрих, преклонивший колени, получил свиток с договором, стоившим стольких усилий, вручение которого сопровождала торжественная речь.

14 сентября Генрих официально въехал в Париж как король Польши. Чтобы отпраздновать это событие, Екатерина решила ввести в строй свой новый дворец в Тюильри, устроив там бал, превосходящий все увеселения, устроенные ранее в честь поляков. Екатерина давно забросила когда-то любимый замок Турнель, напоминавший ей о скорбных днях болезни и смерти мужа, и он постепенно разрушался (ныне на этом месте — площадь Вогезов); но в 1563 году она загорелась идеей выстроить дворец неподалеку от Лувра, выходящий на берег Сены. Это был первый дворец, который она построила исключительно для себя самой, и в нем отразилась ее страсть к искусству архитектуры. Серьезные переделки были проведены при ней в Шенонсо, Мойсо и Сен-Мор-де-Фоссе, но Тюильри был полностью ее собственным домом, «где она никогда не ощущала себя гостьей королей Франции, но именно они были ее гостями». Название дворца («Tuileries» — Черепичники) имело весьма прозаичное происхождение: прежде на этом месте существовали гончарные мастерские, производившие черепицу. Возведенный по проекту Филибера де л'Орма, суперинтенданта по делам строительства и любимого архитектора Генриха II, дворец так никогда и не был завершен. После смерти де л'Орма в 1570 году за дело взялся Жан Бюллан, но через два года работы на несколько лет прекратились, вероятно, из-за недостатка денег. Паскье вспоминает, что Екатерина получила от одного из предсказателей предупреждение: если хочет прожить долгую жизнь, ей следует «избегать Сен-Жермена», т. е. имени св. Германа, ибо оно пророчит ей смерть. К несчастью, она уже подписала проект строительства дворца Тюильри в приходе монастыря Сен-Жермен-л'Оксеруа, звон с колокольни которого послужил началом Варфоломеевской резни. Глубоко суеверная, Екатерина, тем не менее, продолжала приезжать в Тюильри. Хотя он никогда не стал ее парижским домом, как намечалось изначально, она любила давать там грандиозные пиры и представления, часто гуляла в роскошных садах Тюильри. Для резиденции же королева выбрала другое место, подальше от злополучного Сен-Жермена.

В 1572 году Екатерина решила, что выстроит резиденцию близ Лувра, но в пределах городских стен. Она купила большой участок земли в приходе Сент-Юсташ, где располагались отель Гийяр и монастырь Кающихся Грешниц (убежище для спасения падших девушек от разврата и уличной жизни). Там же находился отель д'Альбрэ. Выкупив эти владения, королева постановила снести все находящиеся на участке здания, кроме часовни Кающихся Грешниц. Она хотела обеспечить место для того, чтобы разбить большой и красивый сад вокруг дворца, который получил название «Отель де ла Рен» («Отель Королевы»). Для самого своего личного проекта Екатерина наняла архитектора Жана Бюллана. Наиболее заметной деталью этой застройки стала дорическая колонна в центре двора, видная издалека; в наши дни — единственное, что сохранилось от дворца.

Колонна, названная «Колонной гороскопа», украшенная сплетенными монограммами «Г» и «Е» — знаками супружеской любви, — была одновременно и памятником Генриху II, и, по-видимому, астрономической обсерваторией. Первое сооружение подобного типа в Париже, она была образцом оригинальности в те дни. На вершине колонны хватало места для троих человек, чтобы наблюдать звездное небо сквозь отверстие в металлическом куполе, вокруг купола, вероятно, имелся балкончик с перилами для безопасности. Для того чтобы достичь купола, нужно было сперва подняться по широкой лестнице из 147 ступеней, а затем взобраться по стремянке к люку, проделанному в полу площадки. С этой площадки можно было не только обозревать небеса, но и передавать световые сигналы в Лувр. Панорамный обзор с вершины колонны услаждал взор и предоставлял возможность издали заметить любую опасность. Когда дворец на улице Сент-Оноре был закончен, Екатерина заполнила его книгами, коллекциями произведений искусств, украсила стены портретами членов своей семьи и друзей. Хотя Екатерина так и не оставила своих апартаментов в Лувре (и королевской казне приходилось нести расходы по содержанию двух хозяйств), она все чаще использовала свой новый дворец в последующие годы.

Рассказы о ныне разрушенном «Отеле Королевы» дают весьма интригующее представление о личности Екатерины. Хотя во дворце было пять парадных залов, прославляющих королеву-мать, она разместила там личные коллекции и в последнее десятилетие своей жизни сделала многое для того, чтобы в доме чувствовалось присутствие женщины, а не королевы. Около тридцати пяти портретов королевской семьи, начиная с Франциска I, висели на стенах галереи, соседствуя с портретами семьи Медичи, ее собственных предков. Посреди длинной галереи стоял большой стол, выложенный флорентийской мозаикой, далее следовала комната, украшенная портретами внуков, племянников и племянниц Екатерины. Огромное изображение ее самой висело над камином главной галереи. Это пространство предназначалось для официальных портретов, вообще же дворец наполняли изображения любимых ею людей, порой выполненные отнюдь не наилучшими мастерами. Получалось, что Екатерина жила словно бы в огромном фотоальбоме дорогих и любимых ею людей.

[55] «Deus ex machina» — «Бог из машины» (лат.).

[56] Хотя о Дворце Правосудия упоминает большинство историков, в письме, направленном Карлом послу в Англии, говорится, что церемония проходила в «большом зале моего дворца, в Лувре».