Екатерина Медичи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Генрих, конечно, не был высоким белокурым Адонисом, как молодой герцог де Гиз, но отличался своеобразной привлекательностью. Ростом он был около пяти футов восьми дюймов (180 см), лоб высокий, густые темные волосы, чистая кожа и орлиный нос — отличительная черта Бурбонов. Привыкнув много времени проводить в седле, он отлично развился физически, а характер имел дружелюбный, общительный, великодушный. Мальчишка-проказник превратился в привлекательного и остроумного мужчину. Генрих обладал особым обаянием, которое рождалось из сочетания откровенности, мужественности и благородства. Его интеллект не уступал физическому развитию; юный король Наваррский не был, как считали многие, косноязычной деревенщиной с Пиренеев. Несмотря на любовь к чесноку и неприязнь к ваннам, он умел шутить и беседовать с окружающими, не теряя достоинства, соответствующего его рангу. Обаяние мужчины и монарха сочетались в нем с поразительной тонкостью в общении с людьми. Примечательно, что Карл всегда любил Наваррского, не в силах устоять перед его открытой и жизнерадостной личностью. Генрих воевал, отличался выносливостью в путешествиях, знал, что такое товарищество. Для короля он был свежим, неиспорченным человеком по контрасту с болезненно — манерным, лицемерным и порочным Анжуйским.

День свадьбы приближался, а жара в Париже становилась просто невыносимой. По улицам носились клубы пыли. Между тем в изнемогающий от зноя город прибывали люди со всей страны. Гугеноты, как правило, останавливались на постоялых дворах и в тавернах. Приезжали и крестьяне из провинций; им очень хотелось поучаствовать в празднествах и поглазеть на грандиозное зрелище бракосочетания их принцессы с королем Наваррским, но остановиться в столице им было негде. Засуха и плохой урожай в окрестных деревнях выгнали из дому бедняков, и они. запрудили дороги, ведущие в Париж, в надежде найти пропитание во время больших свадебных пиров. Церкви, монастыри и другие здания были специально открыты для размещения этого неожиданного наплыва людей, но многие все равно ночевали прямо на улицах.

Когда прибыли первые протестанты, ультракатолический город казался мирным, и это удивило гугенотов, готовых к проявлениям ненависти. Один из них писал: «Нам расписывали всякие ужасы про население столицы, но, похоже, сами они предпочитают жить мирно, если только кто-то из высоких особ, забывших о верности ради собственных амбиций, не воспользуется в своих целях легкой возбудимостью жителей Парижа». Однако примерно в середине месяца появились проповедники, вещавшие со своих кафедр, что этой свадьбы быть не должно. Исполненные ненависти проповеди, направленные главным образом против гугенотов и королевской семьи, породили множество безосновательных слухов, витавших среди горожан. Страсти нарастали, так как карманники и проститутки рыскали вокруг, снимая богатый урожай, а нищие приставали к прохожим. Атмосфера на улицах Парижа становилась все более напряженной. А Париж тех дней отличался от нынешнего — это был средневековый город с сетью узких улочек, извивающихся между небольшими площадями или ведущих в тупики.

Екатерина вернулась в этот знойный, раздраженный, беспокойный город 15 августа. Почти сразу же на нее обрушился запрос от разъяренного герцога Альбы, требующего объяснений, почему три тысячи солдат-гугенотов расположились близ его границ в Монсе. Снова она оказалась одураченной! Спешное расследование показало, что адмирал продолжал собирать войска, несмотря на решение совета, и в этот момент уже набрал 12 тысяч аркебузиров и две тысячи кавалерии. Ни для кого не было секретом, что огромное количество дворян-гугенотов, прибывших в Париж, после свадьбы намеревались выступить в Нидерланды. Твердое решение адмирала вести католическо-протестантские силы против Испании должно было, по его расчету, ликвидировать угрозу гражданской войны во Франции.

Король, проведя несколько месяцев в обществе «отца-исповедника», как он называл Колиньи, допускал адмирала в свою спальню в любое время дня и ночи, часами просиживал с ним наедине, и уже не мог сопротивляться его влиянию. По правде говоря, Карл, наверное, уже и сам не понимал, чего хочет. Колиньи то говорил с ним на равных — как мужчина с мужчиной, то обращался с ним почтительно — как вассал с королем, и это составляло утешительный контраст с тем, как обычно обращались с Карлом мать и брат. Екатерина все сильнее боялась, что скоро будет слишком поздно и ее ловушка не сработает. Вдруг Колиньи задумал похитить короля, а ее отправить в изгнание? И придется ей действительно отправиться в свои владения в Оверни…

Сегодня невозможно сказать наверняка, как и когда был разработан план убийства адмирала Колиньи, но, так как семья Гизов находилась во время бракосочетания в Париже, они обеспечили необходимую Екатерине поддержку и стали соучастниками. Об этом вспоминал впоследствии сам герцог Анжуйский. Заметим, что к его утверждениям следует подходить с осторожностью, хотя многое в них несомненно правдиво. Было это два года спустя, когда, сидя в Кракове, одинокий, терзаемый угрызениями совести, он беседовал с кем-то из своих служащих, то ли с врачом Мироном, то ли с камердинером де Сувом, который и записал версию событий со слов своего господина. Герцог утверждал: «Угрожающее поведение короля заставляло нас думать, что адмирал внушил его величеству недоброе, дурное мнение о королеве-матери. Потому мы с матерью задумались о необходимости избавиться от адмирала и призвали на помощь г-жу де Немур. Мы не опасались открыть ей свои замыслы, зная о смертельной ненависти, которую она питала к адмиралу».

Есть сообщения, утверждающие, будто Анна д'Эсте, герцогиня де Немур, присутствовала еще на встрече в Монсо. Там она вступила в заговор против человека, по ее убеждению, виновного в гибели ее незабвенного первого мужа, Франсуа де Гиза, — память о котором жила в сердце герцогини и питала жгучую жажду мести. Герцогиня и королева-мать с конца июля проводили много времени вместе, но до событий 22-23 августа никто не придавал этому особого значения, поскольку женщины давно были дружны.

Когда бы ни произошла роковая встреча между королевой-матерью и герцогиней, ясно, что, по некоторым соображениям, в начале августа Екатерина тайно нарушила королевское распоряжение, запрещающее Гизам появляться близ двора. В обмен на это она заручилась обещанием помощи от старейшей представительницы рода Гизов и зависимых от них людей («клиентов» в древнеримском смысле слова). Число таких клиентов было значительным, и многие из них явились в Париж на свадьбу. Полная секретность была жизненно необходимой в век заговоров и слухов о заговорах, и потому из семьи Гизов лишь сама герцогиня, ее бывший деверь, герцог д'Омаль и Анри, молодой герцог де Гиз, были посвящены в план. Самым заметным из отсутствующих в те дни в Париже был кардинал Лотарингский. С момента опалы семьи из-за «романа» между Анри де Гизом и Марго он решил отправиться в Рим. Неудовлетворенный итогами гражданской войны, перед отъездом он жаловался герцогу Альбе на Екатерину: «Она настолько скрытна, что, когда говорит одно, думает совсем другое, и цель у нее лишь одна: властвовать, что она и делает. Больше ее ничего не интересует». Умение Екатерины быть скрытной теперь проходило серьезную проверку. Если бы план провалился, она и ее семья рисковали быть убитыми, ведь в городе находились тысячи вооруженных гугенотов.

Если верить воспоминаниям Анжуйского, когда герцогиня де Немур вошла в заговор, оставалось только найти подходящего убийцу. Первым кандидатом для королевы-матери и ее сына стал «некий гасконскии капитан», которого они затем отвергли как «слишком переменчивого и легкомысленного для нашей цели». Невероятно, но незадачливому кандидату было сказано, мол, все это — лишь игра, и говорить тут нечего. Анжуйский и Екатерина, наконец, сошлись нашли того, кого искали. Идеальным кандидатом на роль убийцы стал не кто иной, как Шарль де Лувьер де Моревер, дворянин, убивший лучшего друга Колиньи — де Муи — во время Третьей гражданской войны и получившего за это награду короля! Заговорщики знали, что у него достаточно циничного хладнокровия — угрызения совести из-за того, что он убил своего бывшего наставника Муи выстрелом в спину, Моревера отнюдь не терзали.

Анжуйский утверждает, что Моревер был «более чем подходящим орудием для наших замыслов… Следовательно, не теряя времени, его вызвали и, незамедлительно сообщив ему, что от него хотят, добавили: если он заботится о собственной безопасности, пусть лучше не отказывается послужить нам». Таким образом, заговорщики во главе с Екатериной намекнули Мореверу, что его жизнь в смертельной опасности, если он случайно попадет в руки Колиньи. После жарких дискуссий они «снова держали совет о том, каким способом выполнить задачу, и нашли наилучшим предложение мадам де Немур: она придумала произвести выстрел из окна дома, где жил Вильмюр — бывший учитель герцога де Гиза: это место как нельзя лучше подходило для наших планов».

Екатерина чрезвычайно ловко использовала Гизов, как следует все рассчитав. Разумеется, после смерти адмирала гугеноты станут мстить, однако и король, и его мать останутся вне подозрений. Дом, из которого Моревер станет стрелять, принадлежит Гизам. Герцогиня де Немур и сама жила там какое-то время. Протестанты обвинят Гизов, увидев в убийстве лишь продолжение кровавой вражды между Шатильонами и Лотарингским домом. Гизы, в свою очередь, всецело воодушевились при мысли об окончательном сведении счетов, да еще и под защитой Екатерины! Таким образом, королева-мать преследовала двойную цель: прежде всего — убить Колиньи, но, если Гизы падут жертвой мести протестантов, она достигнет еще одного результат, а именно — устранения обоих домов, угрожавших государству постоянными попытками взять под контроль монархию с момента смерти Генриха II.

Однако прежде, чем Колиньи погибнет, должна была свершиться свадьба, символ — как это виделось Екатерине — религиозного и национального умиротворения, которое воцарится вслед за тем. 16 августа кардинал де Бурбон провел официальную церемонию обручения в Лувре. Сама свадьба должна была состояться через два дня, хотя разрешение папы еще не прибыло. «Благодарить» за это следовало усердие кардинала Лотарингского, который по прибытии в Рим занимался в основном тем, что кляузничал в Ватикане всякому, кто соглашался послушать, расписывая Екатерину как женщину опасную и двуличную. Не зная об этих кознях, королева-мать попросила его встретиться с обычно сговорчивым Григорием XIII и походатайствовать. Лотарингский высокомерно ответил: он-де в Риме «по сугубо личным делам», так что помочь ничем не может. До появления кардинала французский посол уже почти договорился о разрешении, но из-за распространившихся толков о коварстве Екатерины переговоры были отложены, а потом увенчались отрицательным ответом.

Кардинал де Бурбон, хотя и жаждавший брака между племянником и Марго, в приступе излишнего благочестия отказался проводить церемонию без разрешения папы. Наконец Екатерина вышла из терпения и решила провести Бурбона. Она показала ему поддельную бумагу, якобы пришедшую от французского посла в Риме, гласившую: разрешение получено, бумаги вскоре прибудут с курьером. Затем велела, чтобы границы близ Лиона были закрыты до окончания церемонии, дабы противоположное сообщение из Рима никак не просочилось. Кардинал поддался на уловку и согласился венчать Генриха и Марго.

К этому моменту в городе буквально искры сыпались от религиозного и политического напряжения. Пришли вести, что Колиньи сразу же после церемонии уедет, ибо его жена на сносях и может родить в любой момент, а он хотел бы посетить ее перед экспедицией в Нидерланды. Король также ждал первого ребенка от Елизаветы Австрийской, устроившейся в Фонтенбло, в сельской тиши. Карл решил покинуть город, напоминавший пороховую бочку, как можно скорее и распорядился приостановить деятельность всех учреждений до конца праздников, то есть до воскресенья, 24 августа. А 26 августа двор покинет Париж.

Утром 18 августа 1572 года девятнадцатилетняя невеста готовилась к церемонии. Она провела ночь в епископском дворце возле собора Нотр-Дам. Чем ближе становился день свадьбы, тем меньше интереса проявляла к ней Марго. Екатерина спросила дочь, еще в апреле, согласна ли та выйти за Генриха Наваррского — то был сугубо формальный вопрос, требовавший столь же формального согласия. Марго позже вспоминала об этом: «У меня не было ни воли, ни выбора, кроме ее собственных, и я умоляла ее запомнить, что моя католическая вера крепка». Девушка приходила в ужас при мысли, что надо будет оставить блестящий двор и удалиться жить в Нерак, в дикие земли, в заточение к гугенотам. Это непосредственное дитя забав, флирта и моды боялось быть похороненной заживо во владениях супруга. Теперь, когда Жанна скончалась, Марго стала немного спокойнее: возможно, ей удастся очаровать суровых подданных мужа и внести веселье в жизнь королевского двора Наварры. Хорошо зная свою мать и боясь ее, Марго не питала иллюзий относительно своего будущего. Случись в дальнейшем религиозные конфликты, лагерь ее мужа не станет доверять ей, да и ее собственная семья тоже. Так что придется ей стать изгнанницей, если этот брак окажется вовсе не той цементирующей силой, как было рассчитано. Как ни слабо Марго была привязана к матери и старшим братьям, все же она боялась оказалась покинутой ими.

В понедельник, 18 августа 1572 года, Марго, одетая в сверкающее драгоценностями платье, корону с опушкой из горностая и синюю мантию со шлейфом длиной в тридцать футов, который несли три принцессы, стала королевой Наваррской. Она вспоминает, как величественно выглядела в тот день, надев «все драгоценности королевского дома». Сопровождаемая с двух сторон братьями, королем Карлом IX и герцогом Анжуйским, невеста прошла на специально сооруженный помост возле собора, где проходила первая часть церемонии. Марго «до последнего молча боролась: хотя и не сопротивлялась, но и не давала согласия». Когда она появилась на помосте вместе с братьями, Генрих Наваррский поднялся на возвышение с другой стороны в сопровождении Анри Конде и нескольких вельмож, включая адмирала де Колиньи. По случаю свадьбы и жених, и братья невесты были одеты в одинаковые одежды из палевого шелка, расшитые серебром. Анжуйский, не в силах противостоять желанию украсить свой костюм еще пышнее, добавил себе ток с перьями и тридцатью жемчужинами. Королева-мать снова, как и для свадьбы Карла, сменила черное одеяние — на темно-фиолетовое платье из парчи.

Прозвучали фанфары, возвещавшие о прибытии жениха с невестой и королевской семьи, и все стихло; толпа молча созерцала первую часть бракосочетания. Пара преклонила колени перед кардиналом де Бурбоном. Генрих, в ответ на заданный ему вопрос, согласен ли он взять в жены Марго, ясно ответил: «Да». Кардинал спросил Марго, согласна ли она взять в мужья Генриха, но принцесса молчала. Тот задал вопрос еще раз, но ответа не последовало. Наконец король, взбешенный этим неуместным упрямством, подошел к сестре и резко склонил ее голову, как будто она кивнула, соглашаясь, и вернулся на свое место. Так Марго стала женой Генриха.

Хотя сама Марго всегда отрицала эту версию событий, записанную историком Давилой и другими, позже это стало решающим фактором, позволившим ей добиться аннулирования брака: она не давала своего добровольного согласия! Потом Генрих подвел Марго к герцогу Анжуйскому, которого выбрали заместителем жениха для церемонии внутри собора, где вся остальная семья прослушала праздничную мессу.

Во время мессы Генрих Наваррский и Колиньи прогуливались по помосту, переговариваясь на виду у толпы. Когда служба закончилась, Генрих встретил невесту и повел ее, сопровождаемый всей королевской семьей, в епископский дворец, где начался свадебный пир. Юный дворянин, будущий историк Жак-Огюст де Ту, вошел в собор как раз когда все выходили и наткнулся на адмирала рядом с тем местом, где на стене висели гугенотские знамена, захваченные в битвах при Монконтуре и Жарнаке. Адмирал обменялся несколькими фразами с Анри Монморанси-Дамвилем, вторым сыном покойного коннетабля. Де Ту вспоминает, что, указав рукою на эти трагические памятки поражений гугенотов, адмирал воскликнул: «Очень скоро их снимут, и другие знамена, более приятные нашему взору, займут их место!» Он, несомненно, намекал на то, что надеется привезти испанские знамена с войны в Нидерландах, видимо, не сомневаясь, что поход вот-вот начнется. Этот разговор слышали и пересказывали многие. Сальвиати, папский нунций и родственник Екатерины, писал, что адмирал, несмотря на окончательный отказ совета от войны, «совсем распоясался и напрашивается на то, что ему дадут по шее. Думаю, долго терпеть его демарши уже не будут».

В Купольном зале Лувра был дан грандиозный бал, а за ним еще один банкет в епископском дворце. В зале установили огромные искусственные горы, выкрашенные серебряной краской, на них были устроены сиденья для короля и старших принцев. Анри де Гиз и Колиньи оба присутствовали на балу, хотя Гиз, извинившись, попросил у короля разрешения и отбыл рано. Колиньи тоже вскорости удалился. Засим последовали четыре дня пиров, празднеств и великолепных зрелищ. На пятый день, 22 августа, королева-мать запланировала собственное представление. Екатерина решила, что настал отличный момент для удара.

Атмосфера праздников выдалась на удивление доброжелательной, принимая во внимание напряженную обстановку накануне свадьбы. 19 августа герцог Анжуйский дал завтрак и бал, на следующий вечер двор веселился на грандиозном бале-маскараде у короля, где в честь его сестры разыгрывался «турнир-пантомима». Очевидец пишет: «С одной стороны зала был показан рай, защищаемый тремя рыцарями — королем и герцогами Анжуйским и Алансонским. С другой стороны — ад с чертями и бесенятами, выкидывавшими разные коленца и производившими сильный шум. Над вышеозначенным адом крутилось огромное колесо, все увешанное маленькими колокольчиками. Две области разделяла река, по ней плыла ладья Харона, паромщика загробного царства». На Елисейских полях резвились нимфы, и, когда появился король Наваррский со своими людьми, облаченными в доспехи и гербовые одежды, сшитые специально для постановки, король и его братья преградили им доступ в рай и отправили их в изрыгающии серу ад, в то время как ангелоподобные нимфы танцевали балет. Фантастическое действо завершилось шуточной баталией, в которой король и его братья спасали Наваррского и его товарищей из лап Мефистофеля. Главной темой были, таким образом, умиротворение и братство. Для спасения пленников ломались копья — неосознанное напоминание о копье, унесшем жизнь королевского отца. Вечер закончился великолепным фейерверком, который получился еще ярче, чем ожидалось, когда на еще неиспользованные ракеты попала искра. В сюжете пантомимы, конечно, отразилась текущая политическая ситуация, но вместе с тем аллегорическое представление рая и ада, добра и зла было излюбленной темой при дворах эпохи Ренессанса.

Адмирал де Колиньи, поселившийся в отеле де Бетизи, свел посещение свадебных торжеств к минимуму. Он писал жене в ночь с 18 на 19 августа: «Любовь моя… сегодня праздновали свадьбу короля Наварры и сестры короля Франции. За ней последуют еще три или четыре дня празднеств, маскарадов и баталий. Король уверил меня и обещал, что по окончании всего этого уделит мне время, чтобы разобраться с несколькими жалобами на нарушение Эдикта по всему королевству. Если бы я думал только о своем счастье, то предпочел бы повидаться с тобой, нежели оставаться при этом дворе, по многим причинам, о которых я расскажу тебе. Но необходимо позаботиться о людях, прежде чем заботиться о себе».

В постскриптуме он добавляет: «Дай мне знать, как поживает наш малыш — или малышка. Три дня назад у меня были колики, частью кишечные, частью почечные, но, хвала Господу, это продолжалось лишь восемь или десять часов, и сегодня все позади, слава Богу. Я обещаю тебе, что не буду слишком много посещать эти праздники и битвы в течение следующих дней».

Известно, что 20 августа король, не осведомленный о планах матери, сказал Колиньи, что «не доверяет» Гизам, и велел прибыть в город отряду из 1200 аркебузиров, чтобы занять ключевые позиции. В последний день праздников, 21 августа, на просторном дворе Лувра устроили игру «course a bagues»[53] («скачки с кольцом»), а за ней — бал до самого рассвета. В тот же день адмирал получил шифрованное послание от жены одного из своих подчиненных, где говорилось, что против «истинной религии» готовится заговор. Другие гугеноты-офицеры тоже походили к нему в течение четырех дней, предупреждая, что затевается «нечто недоброе». Он выслушивал эти неопределенные предостережения, но, по своему обыкновению, пропускал мимо ушей. Некоторые гугеноты, включая его кузена Монморанси, сочли благоразумным покинуть город и сделали это сразу после свадьбы, но Колиньи остался — заложником своих планов.

21 августа, сгорая от нетерпения получить от Карла санкцию на сбор экспедиции в Нидерланды, адмирал, видимо, попросил аудиенции у короля. Карл, после возвращения матери охладевший к проекту, начал избегать Колиньи. Трусливо оттягивая встречу, измученный бесконечным перетягиванием каната между Колиньи и Екатериной, король отложил все серьезные дела, сказав: «Отец мой, молю вас дать мне четыре или пять дней отдыха, а после обещаю вам, даю слово короля, что все вопросы религии будут улажены». Адмирал, взбешенный напрасной тратой времени, как говорят, пригрозил покинуть Париж, неосмотрительно прибавив, что его внезапный отъезд может вызвать гражданскую войну вместо войны с иностранным противником. Услышав такое, герцог Анжуйский начал расставлять воинские посты в ключевых точках вокруг города под благовидным предлогом предотвращения стычек между партиями Гизов, Шатильонов и Монморанси.

То, что последовало за этим, обсуждается и исследуется вот уже более 400 лет. Одно очевидно: Екатерина сыграла ведущую роль в сплетении цепи событий, приведших к кровавейшей сцене французской истории, с которой несравнимо ничто до времен Французской революции. Считают, что поздно ночью, в последний день свадебных торжеств, королева-мать собрала совет, включавший Генриха Анжуйского, Гиза, его дядю д'Омаля, герцога де Немура и маршала де Таванна, и они детально обсудили план действий. Пока заговорщики совещались, дворецкий герцога д'Омаля, г-н де Шайи, привел убийцу Моревера в дом Вильмюра близ монастыря Сен-Жермен-л'Оксеруа. Дом находился рядом с дорогой, по которой утром ходил адмирал, когда направлялся на заседания совета в Лувр и возвращался оттуда.

Утром в пятницу 22 августа деятельность правительственных органов возобновилась, и адмирал Гаспар де Колиньи покинул свое жилище на улице Бетизи — ныне дом № 144 по улице Риволи — и отправился на заседание совета, которое начиналось в девять часов. Он собирался добиться французского военного вмешательства во Фландрии, но, к его разочарованию, в тот день председательствовал герцог Анжуйский, ибо король поздно встал. Анжуйский рано покинул заседание и, когда обсуждение вопросов закончилось, адмирал нашел короля, направляющегося вместе с Телиньи и герцогом де Гизом поиграть в мяч. Карл начал уговаривал Колиньи принять участие в игре, но тот отказался. Они расстались примерно в одиннадцать; Колиньи покинул Лувр и пешком отправился домой, по пути читая какую-то бумагу. Когда он приблизился к дому, где прятался Моревер, у него развязался шнурок на туфле, и адмирал нагнулся завязать его. В этот момент прогремел выстрел. Пуля прошла через его левую руку и почти оторвала указательный палец на правой. Не нагнись он, рана была бы смертельной.

Поднялся ужасный переполох. Удостоверившись, что адмирал ранен не опасно, дворяне его свиты ворвались в здание, откуда донесся выстрел. Они нашли дымящуюся аркебузу за решеткой окна, но предполагаемый убийца скрылся через заднюю дверь, где, должно быть, его ждала лошадь. Двое офицеров-гугенотов, Серэ и Сент-Обен, бросились за ним. Двое найденных в доме слуг были арестованы. Колиньи, теряя сознание от боли и потрясения, опасаясь новых нападений, велел своим людям поскорее отнести его в отель де Бетизи. Екатерина только что приступила к трапезе с герцогом Анжуйским, когда до нее дошли слухи о неудачном покушении на адмирала. Диего де Суньига, испанский посол, в это время находился рядом и наблюдал совершенно бесстрастное лицо королевы-матери, когда ей сообщили новость. Едва ли она осознавала, что слова, которые прошептали ей на ухо, означали возникновение самой опасной ситуации из всех, какие ей довелось переживать. Ни словом не выдав себя, Екатерина и ее сын тихо встали из-за стола и удалились в личные апартаменты королевы.

Карл как раз спорил о чем-то с партнером в зале для игры в мяч, когда услышал о случившемся от двух капитанов-гугенотов, Армана де Пиля и Франсуа де Моньена, которых Колиньи немедленно послал к королю. В гневе отшвырнув ракетку, он выкрикнул: «Да оставят ли меня когда-нибудь в покое? Беда! Снова беда!» — и бросился к себе. Вскоре к нему явились его зять, Генрих Наваррский, Кон-де и другие предводители гугенотов с требованием выяснить, что произошло. Отправив к Колиньи Амбруаза Паре, знаменитого хирурга, пытавшегося в 1559 году спасти его отца, король сделал три важных заявления, выражая свою добрую волю. Он пообещал провести тщательное расследование преступления, объявив, что виновники, кем бы они ни были, будут преданы суду Он запретил жителям Парижа брать в руки оружие, а также велел очистить окрестности жилища адмирала от католиков, чтобы раненого окружали лишь его люди. Герцог де Гиз мудро решил покинуть Лувр и отправиться в особняк, принадлежавший его семейству, пока король был занят изданием указов.

В комнате Колиньи царил настоящий хаос. По свидетельству надежных очевидцев, Паре прибыл достаточно быстро и начал обрабатывать раны адмирала. Он трижды пытался отрезать болтающийся палец, причиняя больному мучения, «ибо его ножницы были недостаточно остры», и, когда ему это удалось, взялся за рану на руке. Произведя два глубоких разреза, он извлек пулю достаточно легко, избавив пациента от мучительного зондирования. Вокруг ложа Колиньи собрались его люди, ахая и обливаясь слезами. Их вождь, оправдывая заслуженную славу героя, не только не издал ни стона, но даже находил слова утешения для своих сподвижников. По мере того, как слухи о покушении на адмирала разлетались по Парижу, к его дому отовсюду стекались встревоженные, разъяренные гугеноты, и вскоре стало затруднительно даже входить и выходить из отеля Бетизи.

[53] Игра заключалась в том, что состязающиеся всадники должны были на всем скаку, держа копье наперевес, либо попасть копьем в кольцо, прикрепленное к стене, либо подцепить какой-то предмет, например платок, продетый в это кольцо. Для этого требовалась большая сноровка и ловкость. — Прим. перев.