Эмили из Молодого Месяца. Искания: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава 1

I

«Отныне — никакого жидкого чая с молоком!» — записала Эмили Берд Старр в своем дневнике после возвращения в Молодой Месяц из Шрузбури, когда школьные дни остались позади, а впереди была вечность.

Впредь ей предстояло пить только настоящий чай. И это было символично. Позволив Эмили пить крепкий чай без молока — пить каждый день, как нечто вполне обычное, а не изредка, по особым случаям, — тетя Элизабет Марри тем самым молчаливо признала, что Эмили становится взрослой. Другие уже считали Эмили взрослой — особенно ее кузен Эндрю Марри и друг Перри Миллер. Оба сделали ей предложение, и оба получили пренебрежительный отказ. Услышав об этом, тетя Элизабет поняла, что бесполезно продолжать заставлять племянницу пить разбавленный чай. Хотя, даже после такой домашней революции, Эмили все еще не смела надеяться, что когда-нибудь ей будет позволено носить шелковые чулки. Шелковая нижняя юбочка — куда ни шло, ее все-таки не видно, несмотря на обольстительное шуршание… но шелковые чулки — это поистине безнравственно!

Так что Эмили — о которой люди, ее знавшие, шепотом говорили людям, ее не знавшим: «Она пишет» — была признана одной из хозяек Молодого Месяца, где в остальном все оставалось точно таким, каким было, когда она приехала туда семь лет назад, и где резной орнамент крышки буфета отбрасывал все ту же забавную тень, похожую на профиль негра, на то же самое место на стене, где Эмили увидела ее в первый вечер по приезде. Старый дом давно прожил свою яркую жизнь и потому был очень молчаливым, мудрым и немного таинственным. А еще немножко суровым, но очень добрым. В Блэр-Уотер и в Шрузбури было немало людей, считавших его скучным местом без всяких перспектив для молодой девушки. Эти люди говорили, что со стороны Эмили было очень глупо отказаться от предложения мисс Ройал устроить ее на «штатную должность» в одном из нью-йоркских журналов. Упустить такую великолепную возможность сделать карьеру! Но Эмили, имевшая очень четкие представления о том, чего она хочет добиться в жизни, не думала, что существование в Молодом Месяце будет скучным для нее или что, решив остаться дома, она потеряла шанс подняться по «альпийской тропе» к заветной вершине славы.

По праву рождения Эмили принадлежала к славному древнему Ордену Рассказчиков. Родись она на тысячу лет раньше, сидела бы вместе с членами своего племени у костра и завораживала бы слушателей своими историями. Рожденная в двадцатом веке, она должна была обращаться к своей аудитории, пользуясь новейшими, доступными рассказчикам средствами.

Но материал, на основе которого создаются рассказы, остается одним и тем же во все века и во всех уголках земли. Рождения, смерти, свадьбы, скандалы — вот единственные по-настоящему интересные вещи на свете. Так что Эмили пустилась, очень решительно и с удовольствием, в погоню за славой и богатством… и за чем-то еще, не имевшим отношения ни к первому, ни ко второму. Что касалось писательства, для Эмили Берд Старр оно не было в первую очередь связано с жаждой материальной прибыли или лаврового венка. Творчество было чем-то таким, чем она просто не могла не заниматься. Жизненная история… мысль… идея… будь она прекрасной или отвратительной, терзала ее, пока не оказывалась записана пером на бумаге. Комедия и трагедия жизни зачаровывали Эмили и требовали, чтобы она отдала им должное в своих произведениях. Незримый, но бессмертный мир, лежащий где-то рядом, за завесой реальности, взывал к ней, требуя воплощения и истолкования — взывал голосом, которого она не могла, не смела ослушаться.

Она была полна простой юношеской радости существования. Жизнь постоянно манила и звала ее вперед. Она знала, что ей предстоит трудная борьба, знала, что будет вызывать недовольство жителей Блэр-Уотер, которые пожелают, чтобы она писала для них некрологи, и которые, если она употребит незнакомое им слово, скажут с презрением, что она «выражается высокопарно». Знала, что извещения об отказах будут приходить из журналов в большом количестве, знала, что будут дни, когда ей, совсем отчаявшейся, покажется, будто она не способна писать и бесполезно даже пытаться… Дни, когда редакторская фраза «не подвергая сомнению достоинства произведения» будет действовать на нервы до такой степени, что ей захочется — в подражание Марии Башкирцевой[1] — выбросить из окна гостиной насмешливые, безжалостные, вечно тикающие часы… Дни, когда все, что она создала или попыталась создать, покажется заурядным и заслуживающим лишь презрения… Дни, когда у нее возникнет искушение отказаться от ее фундаментального убеждения, что поэзия так же правдива и точна, как проза… Дни, когда эхо «случайного слова» богов, в ожидании которого она так жадно вслушивалась во все звуки жизни, лишь поманит ее намеком на совершенство и красоту, недостижимые для слуха или пера смертного.

Она знала, что с ее манией водить пером по бумаге тетя Элизабет примирилась весьма неохотно и никогда не одобрит этого занятия. За последние два года, которые Эмили провела в Шрузбурской средней школе, некоторые из ее стихов и рассказов принесли ей немного денег — к огромному удивлению тети Элизабет. Только это заставило тетю стать более терпимой. Но ее раздражение не проходило: ведь никто из их рода никогда не занимался ничем подобным прежде, да и постоянно ощущать, что существуют сферы, куда ей, почтенной Элизабет Марри, закрыт доступ, тоже было неприятно. Тетю Элизабет крайне возмущало то обстоятельство, что у Эмили есть свой мир, непохожий на мир Молодого Месяца и Блэр-Уотер, свое королевство, звездное и безграничное, в которое она может войти по своему желанию и в которое даже самая решительная и недоверчивая из теток не может за ней последовать. Пожалуй, если бы глаза Эмили не так часто были устремлены с мечтательным, чарующим и таинственным выражением на что-то невидимое, тетя Элизабет, возможно, отнеслась бы к ее амбициям с большим сочувствием… Ведь никому из нас, даже самодостаточным Марри из Молодого Месяца, не нравится, когда нас куда-то не впускают.

II

Те из вас, кто следил за судьбой Эмили в годы, проведенные ею в Молодом Месяце и Шрузбури, должно быть, неплохо представляют себе, как она выглядела. Для тех же, к кому она пришла на этих страницах незнакомкой, я нарисую ее портрет. Вы увидите ее такой, какой она предстала бы перед посторонним наблюдателем в чарующую пору юности, накануне своего семнадцатилетия, среди золотистых хризантем в осеннем саду на берегу моря. Какое тихое, спокойное место, этот старый сад Молодого Месяца! Большой, волшебный, полный сочных, радующих глаз красок и чудесных призрачных теней, запаха сосен и роз, жужжания пчел и печального пения ветра, бормотания голубого Атлантического океана и нежного пения елей к северу от него, в роще Надменного Джона Салливана… Эмили любила каждый цветок, каждую тень, каждый звук в этом саду, каждое прекрасное старое дерево в нем самом и поблизости от него. Особенно дороги ее сердцу были несколько диких вишен в юго-западном уголке, три пирамидальных тополя у калитки — она назвала их Тремя Принцессами, — похожая на стройную девушку дикая слива на тропинке у ручья, большая ель в центре, серебристый клен, высокая сосна поодаль, осинка в другом уголке, вечно кокетничающая с веселыми легкими ветерками, и длинный ряд величественных белых берез в роще Надменного Джона.

Эмили всегда радовалась, что вокруг так много деревьев — старых деревьев, переживших не одно поколение ее родственников, деревьев, которые посадили и за которыми ухаживали руки давно умерших, деревьев, помнящих радости и печали тех, кто гулял в их тени.

И вот она перед нами — Эмили. Стройная и простодушная юная девушка. Волосы как черный шелк. Лиловато-серые глаза, а под ними сиреневые тени, которые всегда казались темнее и придавали особое очарование глазам после того, как Эмили засиживалась за своим столом до какого-нибудь ужасно позднего, по мнению тети Элизабет, часа, дописывая рассказ или разрабатывая сюжетную канву. Алые губы с характерными для Марри складками в уголках, ушки с чуть заостренными, как у эльфов, кончиками. Возможно, именно эти складки в уголках губ и остренькие ушки заставляли некоторых людей считать ее отчасти кокеткой. Совершенная линия подбородка и шеи, улыбка с секретом — медленно расцветающая и неожиданно становящаяся лучезарной. И щиколотки, которые так хвалила эта возмутительно бесстыдная старая тетя Нэнси Прист из Прист-Понд. Нежно-розовый румянец на округлых щеках, который иногда неожиданно превращался в густой темно-красный. Требовалось совсем немного, чтобы вызвать это преображение — порыв морского ветра, неожиданно мелькнувшие вдали голубые холмы, огненно-красный мак, белые паруса, выплывающие из гавани в розовое чудо раннего утра, серебрящиеся в лунном свете воды залива, фарфорово-синие водосборы в старом саду или знакомый свист в роще Надменного Джона.

При всем этом можно ли было назвать ее хорошенькой? Не знаю. Эмили никогда не фигурировала в списках красавиц Блэр-Уотер. Но никто, хоть раз видевший ее лицо, не мог его забыть. Никому, встречая Эмили во второй раз, не приходилось говорить: «Э-э… ваше лицо кажется мне знакомым, но…» У нее в роду было немало прелестных женщин, и она унаследовала что-то от личности каждой из них. Она обладала грацией бегущей воды. И чем-то, напоминающим блеск и прозрачность ручья. Мысль могла покачнуть ее, словно могучий порыв ветра, а чувство сотрясти, как буря сотрясает розу. Она была одним из тех полных жизни существ, о которых, когда они все же умирают, мы говорим: даже не верится, что они мертвы. На фоне практичных, житейски мудрых представителей ее клана она сияла блеском бриллианта. Многим она нравилась, многим — нет. Но никто никогда не оставался к ней совершенно равнодушен.

Однажды, когда Эмили была еще совсем маленькой и жила со своим отцом в старом домике в Мейвуде, она отправилась искать конец радуги. По длинным мокрым полям и холмам бежала она, полная надежды и ожидания. Но пока она бежала, чудесная яркая арка поблекла… потускнела… исчезла. Эмили остановилась — одна, в незнакомой долине, не зная точно, в каком направлении искать дом. На миг ее губы задрожали, глаза наполнились слезами. Затем, подняв лицо к опустевшему небу, она храбро улыбнулась и сказала:

— Будут и другие радуги!

Жизнь Эмили всегда была погоней за радугами.

III

Жизнь в Молодом Месяце стала иной, и Эмили должна была приспособиться к переменам. Пришлось примириться с одиночеством: ее верная подруга на протяжении семи лет, сумасбродная и горячая Илзи Бернли уехала в Монреаль, в Школу драматического мастерства[2]. Расставались девочки в слезах и много раз заверили друг друга в вечной верности дружбе. Но никогда больше не довелось им испытать подобные чувства при встрече — ибо (как бы мы ни желали скрыть этот факт от самих себя), когда друзья, даже самые близкие, снова встречаются после разлуки, в их отношениях всегда чувствуется холодок. Возможно, это ощущение тем сильнее, чем теснее были их отношения в прошлом. Ни один не находит другого совершенно тем же самым. Это естественно и неизбежно. Человеческая натура постоянно развивается, становясь лучше или хуже; она никогда не остается неизменной. Но все же, при всем нашем философском отношении к жизни, кто из нас мог подавить легкое чувство растерянности и разочарования, когда осознавал, что друг уже не тот и никогда не будет точно таким, как прежде, пусть даже он изменился к лучшему? Эмили, с ее удивительной интуицией, которая заменяла ей жизненный опыт, чувствовала это — в отличие от Илзи — и понимала, что, в определенном смысле, прощается навсегда с той Илзи, которая была рядом с ней в Молодом Месяце и в Шрузбури.

Перри Миллер — прежде батрак в Молодом Месяце, а ныне медалист Шрузбурской средней школы, отвергнутый, хотя и не до конца потерявший надежду на взаимность, поклонник Эмили и мишень яростных нападок Илзи — тоже уехал. Ему предстояло изучать право в адвокатской конторе в Шарлоттауне, и он был твердо намерен сделать блестящую юридическую карьеру. Перри не искал никаких радуг, никаких сказочных кубышек с золотом. Цель его желаний оставалась неизменной, и он шел к ней прямым путем. Окружающие уже начинали верить, что он своего добьется. В конце концов, пропасть между клерком адвокатской конторы мистера Эбела и судьей Верховного Суда Канады не больше, чем между тем же клерком и босоногим беспризорным мальчишкой из маленького рыбацкого поселка.

Гораздо больше от искателя радуг было в Тедди Кенте из Пижмового Холма. Он также уезжал в Монреаль — в Высшую школу дизайна. Тедди тоже знал — знал с детских лет — восторг, и очарование, и отчаяние, и душевные муки погони за радугой.

— Даже если мы никогда не найдем ее, — сказал он Эмили в последний вечер перед, отъездом, когда они задержались в саду Молодого Месяца под сиреневым небом долгих, чудесных северных сумерек, — есть в этих поисках нечто такое, что даже лучше, чем сама находка.

— Но мы непременно найдем ее, — сказала Эмили, возведя глаза к звезде, блестевшей почти на самой верхушке одной из Трех Принцесс. Что-то в этом «мы», произнесенном Тедди, вызвало в ее душе трепет — это «мы» могло означать так много. Эмили всегда была очень честна сама с собой и никогда не пыталась закрыть глаза на то, что Тедди Кент значил для нее больше, чем любой другой человек на свете. В то время как она… Что она значила для него? Мало? Много? Или ничего?

В тот вечер Эмили вышла на прогулку с непокрытой головой и вколола в волосы похожую на звезду веточку крошечных желтых хризантем. Она долго обдумывала свой наряд, прежде чем решила надеть шелковое платье лимонного цвета. Ей казалось, что в нем она выглядит великолепно, но какое это имело значение, если Тедди ничего не заметил? Он всегда принимал все, связанное с ней, как нечто само собой разумеющееся, — подумала она с мятежным чувством в душе. А вот Дин Прист непременно обратил бы внимание на ее наряд и сделал какой-нибудь изысканный комплимент.

— Не знаю, — сказал Тедди, угрюмо и сердито глядя на серого с темно-желтыми глазами Рома, кота Эмили, который воображал себя тигром, притаившимся в зарослях таволги. — Не знаю. Теперь, когда я действительно поднимаю паруса, у меня такое чувство… подавленности. В конце концов, возможно, я никогда не смогу создать ничего стоящего. Небольшое умение рисовать… какое оно имеет значение? Особенно, когда лежишь без сна глубокой ночью и думаешь об этом?

— О, я знаю это чувство, — согласилась Эмили. — Вчера вечером я несколько часов обдумывала рассказ и в отчаянии заключила, что никогда не научусь писать, что бесполезно пытаться… что мне никогда не создать ничего значительного. Я легла спать с этим чувством и промочила слезами подушку. В третьем часу ночи снова проснулась и не смогла даже заплакать. Слезы казались такой же глупостью, как смех… или честолюбие. Это был полный крах надежды и веры. А потом… Потом я встала с первыми лучами промозглого серого рассвета и начала новый рассказ! Не позволяй этому чувству, приходящему в третьем часу ночи, печалить твою душу.

— К несчастью, третий час есть в каждой ночи, — вздохнул Тедди. — В этот ужасный час я всегда убежден, что, если хочешь чего-то слишком сильно, вряд ли когда-нибудь получишь желаемое. А есть две вещи, которых я хочу ужасно сильно. Одна, разумеется, стать великим художником. Я никогда не считал себя трусом, Эмили, но сейчас мне страшно. Что, если я не добьюсь успеха? Все будут смеяться надо мной. Мама скажет, что она так и знала. Ей страшно не хочется, чтобы я уезжал — ты же знаешь. Уехать и потерпеть неудачу! Тогда уж лучше и вовсе не уезжать.

— Нет, не лучше! — сказала Эмили страстно, в то же время пытаясь угадать, что это за другая «вещь», которой Тедди хочет так сильно. — Ты не должен бояться. Папа сказал мне, чтобы я никогда ничего не боялась — сказал во время того разговора, который был у нас с ним в ночь накануне его смерти. И кто это — не Эмерсон[3] ли — написал: «Всегда делай то, что боишься сделать»?

— Готов побиться об заклад, что Эмерсон сказал это, уже покончив со всеми своими страхами. Легко быть смелым, когда битва позади.

— Ты же знаешь, Тедди, я в тебя верю, — сказала Эмили мягко.

[1] Башкирцева, Мария Константиновна (1860–1884) — русская писательница и художница; с 1870 г. жила за границей. В 1887 г. по-французски, а в 1892 г. в русском переводе был опубликован ее «Дневник», в котором содержатся описания ее путешествий по Италии и Испании. Она вела дневник с 12 лет, и последняя запись сделана за одиннадцать дней до ее смерти.

[2] Речь, скорее всего, идет о существовавшем с 1901 по 1942 год в Торонто (не Монреале, как указано у Монтгомери) учебном заведении для девушек (School of Literature and Expression), в котором уделялось особое внимание таким предметам, как декламация, драматическое искусство, балет, физическое воспитание. С 1906 г. школа получила в свое распоряжение здание в Торонто, деньги на постройку которого были предоставлены известной общественной деятельницей Маргарет Итон, супругой крупного канадского финансиста. Из стен школы вышли многие знаменитые деятельницы канадского театра; большинство выпускниц работали школьными учительницами и преподавательницами физической культуры для девочек и девушек.

[3] Эмерсон, Ральф Уолдо (1803–1882) — американский поэт и эссеист.