Читать книгу «Побег из Рая» онлайн.
— Здравствуй! — До свидания!
Выписал профессор человек двадцать, четверть отделения, ещё столько же в разные категории кандидатов поставил, не определив нас пока никуда и со свитой врачей покинул отделение. Уборщица быстро скатала дорожку и спрятала в кладовку, чтобы вынуть её снова через шесть месяцев. Некоторым выписанным счастливчикам, таким, как больной старый дед Путц, пробывший здесь одиннадцать лет, никто не завидовал. Он так привык к больнице, что заявил медсёстрам:
— Никуда я отсюда не поеду, а повезете силой, так я от вас по дороге все равно сбегу и сюда вернусь.
Но не все были такими как Путц. Некоторые больные так отчаялись, что не выписаны, что пришлось им перебираться после встречи с профессором прямо в надзорную палату.
Мы с Мишей не надеялись на выписку. После Днепропетровской спецбольницы мы себя чувствовали здесь значительно лучше. Я работал в столовой официантом, а Мишу Д. Ф. Жеребцов выпустил на работу за территорию больницы. Работать Мише приходилось иногда далеко за городом и возвращался он вечером бодрый и румяный от свежего воздуха. Иногда он работал на мясокомбинате и приносил копченые колбасы, дефицитный товар, который был большой редкостью на прилавках советских магазинов. Каждый день отделение выводили только в свой прогулочный дворик на два часа прогулки. Осенью в нем всё ещё цвели цветы и было очень красиво от желтой листвы. В беседках были электрические розетки, куда подключали больничный магнитофон. Мне было трудно поверить, что в больнице есть магнитофон, в то время как на свободе это была мечта для многих иметь свою такую роскошь. Мне всё время вспоминались слова мамы, что КГБ уничтожило сорок кассет нашей музыки, посчитав её вредной для советского человека. Там были по много раз переписанные, передававшиеся из рук в руки кассеты с записями «The Beatles», «Rolling Stone», «Pink Floyd», моего самого любимого Джеймса Брауна и много других. Здесь звучала отличного качества музыка «Led Zeppelin», «Deep Purple», других рок групп, советская эстрада и эту музыку можно было слушать всем.
В Черняховской больнице мы первые ночи спали с затемненной лампочкой, которую сами закрашивали синими чернилами, но приходил на смену противный надзиратель и заставлял нас ее отмывать. Я сразу вспоминал Днепр, где яркий свет горел не выключаясь никогда, ни днём ни ночью. В тюремной камере можно было спрятаться от яркого света на нижнем ярусе шконок, но в к нему нельзя было привыкнуть и это было ещё одним видом пыток в той больнице.
73
ЖИХОРЕВ И КOРВАЛАН
— Бандюги! Тринадцать лет человека морили…. За что спрашивается?! Слышите! Хулиганом Буковского назвали! Ха! — в окружении медсестер, больных и санитаров Миша Жихорев обсуждал новости.
Этого рослого солидного человека все воспринимали как придворного шута, которому можно говорить всё, что ему взбредет в голову. Медсестры в Жихореве души не чаяли, он любил их смешить и ещё больше угощать вкусными деликатесами из посылок, которые он получал часто из дома. Это были колбасы, чёрная икра, апельсины или шоколадные конфеты. Жихорев находился на лечении уже несколько лет за клевету на советскую действительность.
Сегодня по радио и в телевизионных новостях было объявлено, что правительство Советского Союза обменяло диссидента, а по советской (официальной версии) хулигана Владимира Буковского на Генерального секретаря Коммунистической партии Чили Луиса Корвалана, сидевшего в чилийском лагере уже три года с момента прихода к власти генерала Аугусто Пиночета. Генерал Пиночет спас страну от маньяков и убийц «Че Гевар», не дав ей стать Кубой, Северной Кореей или Советским Союзом в Южной Америке.
Через тридцать два года у нас с Ирой будет возможность увидеть Чили. Мы проедем более десяти тысяч километров от пустыни Атакама до Патагонии по этой удивительно красивой стране. Генерал Пиночет поставил страну на капиталистические рельсы экономики, создал хорошую армию и полицию, проложил отличные дороги. Мы проведём в Чили целый месяц, действительно увидев одну из самых богатых и процветающих стран в Южной Америке. К сожалению, в центре Сантьяго де Чили на площади у дворца Ла-Монадо стоит памятник самоубийце С. Альенде, бывшему президенту, бросившему своих граждан на произвол судьбы.
Миша Жихорев размахивает руками, молоденькие медсёстры хохочут, прапорщик-охранник и все остальные падают со смеха.
— Вытащить бы его из мавзолея! Да за ноги, за ноги! Да об стенку этого лысого сифилитика! — этими словами Миша всегда подводил итог всем своим политическим рассуждениям. К вечеру по отделению тащил свой заколотый сульфазином зад бунтарь Дима Шапоренко и громко читал:
Для меня остаётся загадкой, как этот стишок мог родится и стать известным сразу везде в Советском Союзе. Я встретил бывшего политзаключенного находившегося на принудительном лечении в Благовещенской спецбольнице, это около Хабаровска, и он уверял меня, что у них этот стишок появился на второй день после обмена Буковского на Корвалана.
Тридцать первое декабря. В отделении смотровые окошки на дверях разрисованы снежинками, в конце коридора поставили наряженную игрушками елку, а днём после обеда для больных санитары из заключенных дают концерт. Три гитары и ударник гремят на всю больницу. Как они играют и поют, плохо или хорошо я, находясь в шоке от всего увиденного, не знаю. Два часа рока они вытягивали из своих инструментов и глоток и даже медперсонал сидел и слушал их. Я, конечно, был от всего этого на седьмом небе. По случаю Нового года телевизор разрешили смотреть до утра. Пока шел «Голубой огонёк» мы с Мишей сидели в палате у нашего друга Людаса, работавшего у сестры-хозяйки на глажке халатов для врачей и медперсонала. Людас был в больнице за угон автомобилей и ожидал скорой выписки. В двухместной палате, завешанной комнатными цветами, где он жил один, стоял на тумбочке магнитофон отделения. Людас был литовцем и всегда с сожалением повторял:
— Как жаль, что вы — русские.
В отделении работала вечно строгая медсестра Тележинская Ирина, ненавидевшая литовцев и, особенно, Людоса. Ей очень хотелось наказать его и она нашла причину. Он поливал цветы в своей палате, несколько капель воды упало на полированную тумбочку.
— Что это такое? — спросила она, указав на капли, — ты разве не знаешь, что от воды мебель портится? Ты это делаешь умышленно, чтоб испортить больничное имущество?
Она выскочила из палаты, чтобы описать всё в журнале наблюдения. Вечером перед отбоем санитар вызвал Людоса в процедурку.
— Ну, ложись на кушетку, — наполнив шприц пятью кубиками аминазина, приказала медсестра оторопевшему литовцу.
— Один укольчик и всё, — смеётся толстушка, — ложись, а то я сейчас санитаров позову и врачу завтра доложу, что ты отказывался подчиниться и возбудился.
Получил Людас эти пять кубов аминазина и свалился замертво. Ночью сердце начало отказывать, чудом не умер. Это была бессонная ночь и для дежурного врача, и для санитаров, и для медсестры.
В восемь утра сестра-хозяйка обнаружила, что её работника нет, халаты не поглаженные висят, а врачи на работе и требуют у неё свежие. Врачи выяснили, что случилось и заставили медсестру просить прощение у больного Людоса, который несколько дней не мог подняться с кровати. Я не знаю был ли второй подобный случай в истории спецбольниц в СССР, чтобы у больного просил прощения сотрудник больницы!
В эту Новогоднюю ночь дежурила молоденькая и толстая, как пончик, медсестра Людка или Кундюшечка, как звал её Миша Жихорев. После «Голубого огонька» показывали отличный советский мюзикл «Волшебный фонарь» с участием Людмилы Гурченко, занявший в Швейцарии в 1973 году второе место на кинофестивале. Я никогда ничего подобного в Советском Союзе не видел. Далеко за полночь, как всегда бывало в СССР, начинался концерт зарубежной эстрады.
— Ты что-то сильно восхищаешься зарубежной эстрадой! Учти, тебе ведь надо выписываться, — сказала лукаво улыбаясь толстушка, которая не могла дождаться, когда можно будет выключить телевизор и уйти к себе в процедурку.
— А что здесь такого? — удивился я, — мне вообще нравится музыка.
— Нет! Тебе всё нравится западное. Ты ведь поэтому туда и бежал и если ты опять готов слушать западную музыку, то это говорит о том, что в тебе не произошло никаких изменений. Смотри…, — она покачала головой, — если будешь так себя вести и не изменишь своих взглядов, то долго тебе придется быть здесь.