Читать книгу «Побег из Рая» онлайн.

— Два комплекта домино там! — довольно сказал он, — и ещё четыре черенка от ложек, а чтобы меня дубаки (надзиратели) не били, я швейную иголку проглотил, они на рентгене это видели. Хотите ещё послушать? — спросил он.

— Нет, нет. Хватит! — попросили мы.

— Мне менты нерв в позвоночнике повредили, когда поймали, — пояснил он, сев на кровать раскачивая, как маятник, своё тело.

Здесь в Крестах я любил ходить на двухчасовые прогулки в большую клетку во дворе, окруженную старыми толстыми деревьями. Выводили сразу несколько камер и все равно места было достаточно. Рядом стояли такие же клетки и там тоже гуляли люди все в больничных халатах и в одинаковых светлых кальсонах.

Моё внимание привлек высокого роста жилистый парень с дерзким лицом. У него были свежие шрамы на лбу и шее. Шрам от вырезанной татуировки «Жертва (читай „советской“)… Фемиды» был на его груди. Зэки рассказывали, что все татуировки антисоветского содержания в тюремных больницах запрещены и удаляются насильственно без применения анестезии. Я не решился подойти к этому парню и спросить у него правда ли это.

Паренек с поврежденным позвоночником из нашей палаты гулял с нами, точнее он сидел недалеко от нас на корточках качаясь и разжигал костер из найденных бумажек и веток. Санитар-заключенный прогонял его, тушил костер, а тот разжигал снова.

Мы узнали, что он родился с отклонениями от нормы, родители бросили его. Прожив до восемнадцати лет в интернате для детей-калек, он уехал в Ленинград без копейки в кармане. Заходил в столовые, просил поесть, но его везде прогоняли. Воровать он тогда не умел, но однажды он заметил как один человек поставил на пол сетку с продуктами, а паренек схватил её и побежал. Его догнали, привели в отделение милиции, сильно избили.

— Что ему может быть за это? — спрашивал я себя, зная ответ и понимая, что он отсидит шесть месяцев в общей психиатрической больнице. Может ему там лучше будет, чем на свободе. Мне было жалко этого калеку.

В Крестах на больничке быстро пролетело четыре дня. Нас вызвали на этап.

31

В КУПЕ С СУМАСШЕДШИМИ

Из Ленинградских Крестов «столыпин» шел на Москву.

В восьмиместном отсеке вагона с нами ехало шесть больных из Ленинградской спецбольницы, их отправляли в больницы общего типа по месту жительства. Пять человек — в Москву, шестого — в Волгоград.

Этому зэку из Волгограда было за пятьдесят. Взгляд хищника, но привыкший быть внешне спокойным, чтобы избежать конфликты в камерных разборках. Не дай Бог зацепить такого, он без раздумья порешит твою жизнь, даже если ему завтра выходить на свободу.

— Чего говорить, послевоенные годы, разруха, да и молодой я тогда был. Связался с ворами и на первом же деле влетел, — начал он сам свой рассказ. Мы с братом не сговариваясь ахнули, услышав, что он уже отсидел двадцать восемь лет и еще до конца срока осталось двадцать два по его подсчетам. Я знал, что такого быть просто не может, ведь в Союзе максимум — пятнадцать лет или лоб зеленкой мажут — расстрел.

— Расскажи! — попросили мы его.

Он согласился.

— Десять лет мне судья вмазал. В лагере на Воркуте с бугром мы «сошлись». Вижу, он сгноить меня решил. Завалил я его. Дали мне двадцать пять и отправили в Магадан. Жестокие неписанные воровские законы царили тогда в лагерях и с ними приходилось считаться даже ГУЛАГу. Зоны были разделены на «воровские» (соблюдавшие воровской закон) и «сучьи» (для тех, кто нарушил воровской закон и ушел воевать на фронт). Иногда неугодных воров менты забрасывали к «сукам» на растерзание.

— «Преступный мир сам себя уничтожит», — Ленин так сказал, — сумничал я.

— Не знаю кто так сказал, но я оказался среди «сук». Ни я их, так они меня завалят. Пришлось мочить. Дали снова двадцать пять. Там в тюрьме на пересылке я встретил кандальника из Сахалина. Это был 1956 год. Показал он мне шрамы на руках и ногах и рассказал, что на работу выводят и к тачке пристёгивают, в барак возвращаются — и к трубе протянутой вдоль нар, как собаку, пристёгивают и зеков каждый день десятками на кладбище вперед ногами выносят.

— Может и я туда шел, — помолчав недолго, продолжал сосед, — но по дороге маршрут изменили и я на особом режиме в крытке отсидел. А лагерь этот кандальный в том же году закрыли. Там в крытке я снова одного «козла» завалил. Так бы там и окочурился, да вот на дурака списали. Два года продержали и выписали, сам не ожидал, правда, кто дома надо мной опеку возьмет, не знаю, как бы не пришлось век доживать в дурдоме.

Я сразу подумал, что у него столько убийств и всего — два года в больнице. Может и с нами всё обойдется.

Парень из соседней камеры прильнув к решетке, ругался с женщинами.

— Вот из-за таких, как эти! Лезут сами… потом колятся. Узнай попробуй, что она малолетка?! — при этом он отпускал весь свой арсенал мата.

— Заткнись, козёл драный! — кричали зэчки ему в ответ.

— Аверьянов! Это ты, что ли? — позвал этого парня один из москвичей, наш попутчик, отсидевший десять лет за убийство. Он был очень верующим человеком и все годы замаливал свой грех. Аверьянов узнал верующего, с ним он в одном отделении провел несколько лет. Он перестал кричать и стал расспрашивать об общих знакомых, врачах и лечении. Аверьянову ничего хорошего не сулило. Его ждала спецбольница и статья 117 «За изнасилование малолетних» и статья «За попытку к побегу из больницы».

— Полечат его хорошо сначала и лет через восемь выпишут, — сказал нам негромко верующий.

Стучали колеса вагона. Женщины с Аверьяновым обменивались крепкими репликами, зеваки из камер подливали масло в огонь, подзадоривая обе стороны. Женщин было много. Их острые языки морально добили насильника и он замолчал.

Конвоир прохаживался взад и вперед, не обращая внимание ни на ругань, ни на запах паленой ткани.

Поезд приближался к Москве.

32

БУТЫРКА