Тайны тысячелетий: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как-то вечером несколько сот рабочих были вызваны к „самому“ в громадный зал „хором“. Что им говорил Баташев, не знает никто, известны лишь напутственные слова, сказанные им уже на крыльце: „Коли волю мою будете выполнять усердно, — всем награда на весь ваш век, но ежели кто-нибудь слово проронит, хоть во сне, или попу „на духу“ — то сделаю такое, что покойники в гробах перевернутся!“

На следующий день рабочие были разделены на две партии, одна из которых с наступлением ночи исчезла за чугунными воротами барской усадьбы и вышла из них только через сутки, когда ей на смену туда вошла вторая. Усталые и мрачные входили рабочие со своего „дежурства“, но никто ни о чем не смел их спрашивать — слишком трепетали все перед грозным владыкой. Стало известно только, что каждую ночь с барского двора тянутся целые обозы с землей, которую ссыпают к озеру, а туда ввозят тесаный камень, болты на двери железные — „точно другую усадьбу строить собираются“, хотя вся постройка была уже как будто закончена. Чугунные ворота день и ночь охранялись стражей и ничей любопытный глаз не мог проникнуть за стены усадьбы без воли властелина.

Днем там, в общем-то, все было спокойно, и только с наступлением темноты начиналась кипучая загадочная деятельность, продолжавшаяся почти год. Конечно, и тогда многие в округе догадывались, что „новоиспеченный вельможа“, как крот, под землей „другие хоромы строит“, но где ход в эти таинственные постройки, для чего они делаются — никто не знал. Как только началась эта таинственная ночная жизнь, было отдано строжайшее приказание всем живущим за стенами „феодальной крепости“ — с наступлением темноты запираться в своих помещениях и не сметь отворять ни окна, ни двери до тех пор, пока утром не зазвонит колокол, повешенный над чугунными воротами усадьбы. Только несколько человек „отборных“ опричников целыми ночами стояли в карауле, охраняя тайну своего повелителя.

„Егерская дружина“ Баташева не только рабски повиновалась своему барину, но и действительно проявляла преданность, как бы гордясь безграничной силой и властью своего владыки.

Из архивных книг видно, что на егерей ежедневно отпускалось „из барской экономии“ по нескольку ведер вина, бочонки меда и браги, десятки свиней, баранов и „всякой живности“, а народное предание говорит, что для „ближайших барских услуг“ и „стрелков“ в усадьбе было „море разливанное“. „Барскую службу“ приходилось нести не постоянно, да и то больше ночами, а остальное время все эта шайка только ела, пила, охотилась в окрестных лесах да преследовала своей „любовью“ девушек не только дворовых, но и из ближайших деревень. Никаких жалоб на свою „дружину“ барин не принимал ни от кого — будь жалобщик простой крестьянин или соседний помещик, а, наоборот, всегда готов был встать на защиту своих „молодцев“, которые чувствовали себя под его „властной рукой“ в полной безопасности, какие бы безобразия ни творили.

Только завершив строительство своих „хором“ — как видимых, так и подземных, Баташев привез из Тулы семью — жену с двумя сыновьями. По рассказам людей, знавших ее, эта первая жена тульского купечества была тихая, кроткая женщина, „смиренница“, полная противоположность своему грозному владыке, перед которым она трепетала не менее любого из дворовых. Для нее с детьми была отведена отдельная половина, приставлен целый штат „мамушек да нянюшек“, и после этого барин как бы совсем забыл о существовании жены-купчихи, могущей только „оконфузить“ его перед гостями-вельможами, которые часто целыми неделями безвыездно жили в огромных хоромах новоявленного магната, о сказочных богатствах которого шла молва по всей округе.

В одну из своих частых поездок в Петербург он вступил в масонскую ложу, где состояли членами чуть ли не все аристократы того времени, и благодаря этому завязал знакомство и дружбу с массой влиятельных лиц столицы, которые все чаще стали превозносить ум и щедрость нового вельможи, а некоторые приезжали даже отдохнуть от дел правления государственного в дальнее поместье масона-помещика.

Теперь чугунные ворота не запирались ни днем, ни ночью, и, когда „сам“ был дома, в усадьбе дни и ночи шел нескончаемый праздник, а толпа гостей, начиная со столичных и губернских вельможи и кончая мелкопоместным дворянством, наполняла дом и огромные флигели. Двери были открыты званным и незванным, каждый мог прийти в этот дом, есть, пить и занимать помещение, „по званию ему надлежащее“, сколько кому вздумается. Одним непременным условием для всех было только угождать „самому“, а главное — никогда и ни в чем не сметь ему противоречить. „Купчиха“, как в минуты раздражения презрительно называл жену Баташев, никогда не показывалась гостям, хотя туда часто съезжались окрестные помещики вместе с женами и дочерьми: для них „сама“ была вечно больной, чем и объяснялось ее постоянное отсутствие.

Шумные охоты сменялись катаниями на яликах с музыкой и хорами певцов, шумными обедами, а вечерами шли представления не только пасторалей, но и балетов в огромном каменном театре, где все артисты, включая и „танцорок“, были выбраны из собственных крепостных. Ночами же шли оргии в „павильоне любви“…

В круговерти этой шумной жизни мало кто задавался вопросом — откуда берется та масса червонцев, что рекой текут из рук щедрого вельможи?

Дворовые да заводские рабочие знали лишь, что за барской усадьбой выстроена целая слобода для трехсот рабочих, которых барин привез откуда-то со стороны и, видимо, платил им большие деньги, так как жили они „гостями“. Но вот что было странно: дома ли, в кабаке ли, на гулянье ли можно было видеть только 150 человек, остальная же половина всегда отсутствовала.

Неизвестно, кто был смельчак, решившийся выслеживать „барских рабочих“, но все же скоро выяснилось, что ровно в полночь 150 этих таинственных рабочих отправлялись к одной из башен в задней стене парка и исчезали за ее дверями, а оттуда, один за одним, выходила другая половина и безмолвно рассыпалась по своим домишкам. Долгое время напрасно старались допытаться от кого-нибудь из этих рабочих — куда они ходят ночами и что делают, но и от пьяных даже получали один ответ: мол, своя голова еще не надоела, а „с вашим барином шутки плохи“. Некоторые, вообще, отвечали угрозой „доложить самому“ об излишнем любопытстве дворовых, после чего всякие расспросы прекратились, и эта сторона деятельности Баташева так и осталась бы скрытой от всех, если бы и здесь — как это не раз уже бывало в истории — не оказалась замешана женщина.

Один из этих таинственных рабочих, на свое несчастье, без памяти влюбился в заводскую девушку Грушеньку, которая условием своей благосклонности поставила то, чтобы он рассказал ей, где пропадает целыми сутками и что там делает. Долго клялась она и божилась, что и попу не исповеди не проговорится, и сдался рабочий, рассказал ей все. А спустя немного времени по округе пошла глухая молва о том, что в „подземных хоромах“ устроен монетный двор, где день и ночь вработаются червонцы» теми самыми рабочими, что привез барин с чужой стороны.

Конечно, все это говорилось шепотом, в темных углах, но Баташев не только узнал про эти слухи, но и установил, откуда они пошли: в одну и ту же ночь пропали без вести влюбленный рабочий и болтливая Грушенька. А потом две ночи подряд люди, проходившие случайно мимо господской усадьбы, со страхом передавали, что откуда-то, точно из-под земли, слышны были слабые глухие стоны и крики, но такие страшные, что «волос дыбом становился». Все догадывались, кто умирал медленной мученической смертью в подземных застенках, но уже никто не смел проронить хоть слово.

У Баташева была страсть скупать имения соседей, прилегавшие к его колоссальному поместью. И вот как-то раз, заехав в самый глухой уголок своего «княжества», он увидел чуть ли не на границе маленькую усадьбу, которую решил немедленно «приобщить», для чего сейчас же заехал к ее хозяину, с первых слов предложив ему крупную сумму за родовое гнездо.

Не известно, чем бы кончилось дело, если бы не вышла угощать гостя дочь хозяина, оказавшаяся такой красавицей, что Баташев сразу влюбился в нее, как мальчишка, и на другой день заявил помещику, что «жив быть не хочет», коли тот не отдаст ему в жены свою дочь.

Растерялся сначала захолустный помещик от такого неожиданного заявления всевластного вельможи, однако, оправившись, твердо сказал, что хоть и беден он и понимает, как трудно ему бороться с таким «большим барином», но все же, пока он жив, дочь его не будет ничьей наложницей. Почему и здесь Баташев не употребил, по своему обыкновению, насилия, неизвестно, но только спокойно заявил, что вовсе не собирается делать дворянку своей любовницей, а просит его «родительского благословения» на законный брак с его дочерью. И войдет она в его дом после церкви не только «венчанной женой», но и полной хозяйкой.

Не поверив в слухи о том, что Баташев уже женат, старик дал свое согласие, а счастливый жених двинулся домой, наказав невесте и всей ее родне готовиться к свадьбе. Приехав в свою вотчину, он сейчас же послал за попом и безо всякого вступления заявил растерявшемуся священнику, чтобы тот готовился венчать его не позже, чем через неделю, и чтобы к этому сроку в церкви все должно быть устроено самым блестящим образом. Батюшка было попытался что-то возразить, говоря барину, что тот уже и так в законном браке обретается. Но «грозный барин» священнику и кончить не дал: так гаркнул на бедного попика, что тот, говорят, еле на ногах устоял. Мол, один тут у всех вас закон — моя барская воля!

Священник был, видимо, не из породы «мучеников за веру», и ровно через неделю вся громадная церковь сияла тысячами свечей, всюду были разостланы дорогие ковры, расставлены цветы и пальмы из господских оранжерей, а «сам» в великолепном кафтане, усыпанный бриллиантами, чуть ли не как сам его «патрон» — Потемкин, встречал свою красавицу-невесту на церковной паперти. Когда «безбожный» вельможа разослал по всем концам губернии гонцов сзывать гостей на свадебный пир, все страшно возмущались таким «невиданным беззаконием». Но все же к назначенному времени громадная усадьба еле вмещала съехавшихся гостей, а свадебный стол, как свидетельствуют архивы, «готовился на 810 кувертов».

Еще в канун свадьбы из барской конторы было послано смирившемуся батюшке денег 2 тысячи рублей «самому», да на украшение храма, да еще с барской конюшни — «жеребца серого со всей сбруей и колымажкой новой». Притчу и певчим «тысячу рублей деньгами, да всяких припасов — пять возов, да сукна аглицкого всем на кафтаны». Вообще, надо заметить, что, при всех пороках, у Баташева совершенно отсутствовала «купецкая скаредность» — он почти так же любил награждать покорных, как и наказывать тех, кто смел в чем-нибудь «супротивничать» его воле.

Широта натуры Андрея Родионовича, помноженная на его самодурство, иногда доходившее до того, что он считал для себя дозволенным а время и расстояние для него как бы не существовали, выливалась в удивительные истории. Рассказывают, например, такую.

Большую дружбу Баташев водит с касимовскими татарами. Особенно он любил некоего Селима, которому потом составил капитал и выстроил в Касимове дом. Раз Селим приехал к Баташеву. «Ну, как твой дом?» — спрашивает хозяин. «Да еще не отделан», — отвечает Селим. «Ну, так останься у меня на день», — предлагает Баташев. Селим остался. Вдруг около полуночи Баташев разбудил Селима и велел ему ехать домой. Приехал Селим в новый дом и видит: точно какой-то волшебной силой дом был превосходно отделан. Сто человек Баташев отрядил накануне в Касимов, и они в течение суток вполне отделали дома татарина…

Во вторую свою жену Баташев влюбился, видимо, не на шутку. Светлый и радостный ходил «грозный барин», почти не расставаясь со своей «красавицей-женушкой», ради которой не только прекратил оргии в «павильоне любви», но и почти все прочие шумные потехи, которые были не по вкусу новой владычице Гусь-Баташева. Первая же жена продолжала жить в том же доме, еще накануне свадьбы «барин» зашел на ее половину и заявил: «Как ты жила, так и живи — всем в доме места хватит, и никто тебе обиды не сделает, а дети все одно — моя кровь и мои наследники». Затем созвал всю дворню: «Не вздумайте кто посметь чем-нибудь не угодить прежней барыне — коли кто слово ей не так молвит — запорю».

Но уже на второй год этой идиллии начал Баташев скучать по прежним потехам. Сначала возобновились шумные охоты, пиры с вновь нахлынувшими гостями, а скоро и «павильон любви» засиял и по ночам стал оглашаться музыкой, пением и пьяными выкриками. Вторая жена вместе с новорожденным сыном и особым штатом придворных была также отправлена на отдельную половину, но «сам» часто заходил к ней, она же всегда присутствовала на пирах и празднествах, когда съезжались «дамы». Вообще, он хорошо относился к ней, требуя только, чтобы она не вмешивалась в его жизнь, являясь лишь по зову «пред светлы очи».

А через некоторое время новый слух взволновал всю округу: в десяти верстах от имения Баташева, в дремучем лесу, был ограблен огромный обоз, везший товары из Касимова в Муром. Часть извозчиков была перебита, а часть успела разбежаться и спрятаться в лесу. Добравшись еле живыми от страха до ближайшей деревни, они рассказывали, что их окружил целый отряд всадников «в черных образинах», и те стали стрелять по ним «из пищалей». Все спасшиеся удивлялись лошадям и амуниции нападавших: на разбойников не похожи — точно войско какое! Никто не смел ничего сказать вслух, но молва расходилась все шире и шире, и втихомолку Баташева стали называть не только «масоном-безбожником» и «монетчиком», но и просто «душегубом-разбойником». А случаи ограбления богатых обозов стали повторяться все чаще и чаще, так что губернские власти волей-неволей должны были устроить «расследование», которое, впрочем, конечно, ничего не раскрыло. Но в конторских книгах того времени все чаще стали попадаться записи: «Заседателю в губернию — 2 вороных жеребца, да птицы битой и окороков — воз, да девку Аксинью, что кружева плести мастерица». На тех, кого подкуп не брал, у Баташева тоже была своя управа. Говорят, он даже отдал под суд «за самоуправство» слишком рьяного владимирского наместника. Тот очистил себя перед судом и сумел довести дело до сената. Но Баташева так и не тронули. Так бы все и шло, если бы Андрей Родионович хоть немного знал меру своим «лихим забавам». Но он, наоборот, все больше входил во вкус.

Если чеканка червонцев и нападения на обозы никакими документами не подтверждаются, а основываются лишь на устных рассказах, слухах и легендах, то проявления столь же разбойничьего нрава Баташева в его делах заводских, промышленных, неоспоримы. Если, как мы уже говорили, Иван Баташев был хозяином рачительным, во всем любил экономию, то крестьяне Андрея Родионовича, а затем и его наследников, лес уничтожали по-варварски, «рубили больше меры тысячи сосен, пока не находили ту, которая годилась на доски, подпорки, подставки…» Но, мало того, по условиям раздела владений между Андреем и Иваном в 1783 году, руду можно было добывать и на территории другого брата. Но «позволение брать руду» Андреем Родионовичем понималось превратно. Его люди, как писал Свиньин, «захватывают места, которые исключены актом тем, и портят их, возят руду на такие заводы, которые актом не означены и построены после раздела… не соблюдают никаких правил. Не заделывают даже выработанных дудок (колодцев или шурфов), подвергая через те опасности не только скотину, но и самих людей».

Андрей Родионович признавал только один закон — собственную волю, а поскольку ему все сходило с рук, его дерзость становилась все более неуемной. Ночные налеты, видимо, пришлись ему по вкусу, и на Муромском тракте стала опасно проезжать не только купцам, но и богатым помещикам. Этим последним, впрочем, всегда давалась привилегия — он никогда не убивал, а только отбирал деньги и ценные вещи.

При этом рассказывают, что, когда Баташев появился в здешних краях, по среднему течению Оки уже орудовали разбойничьи шайки, но и для них Андрей Родионович был истинной грозой. Шайки он истреблял, и при этом сам поступал по-разбойничьи: тут же захватывал в свои руки имения мелких землевладельцев, из которых редкий не был в дружбе с разбойниками.

Для расширения своих владений он не останавливался ни перед чем, порой находя весьма остроумные средства. Приглянулся Андрею Родионовичу, положим, определенный участок земли, и вот он объявляет свою претензию на эту дачу. Приезжают следователи, собирают крестьян-понятых, которых, по приказанию Баташева, ведут вначале на барский двор, велят разуться, а в их лапти насыпают земли с баташевского двора. Затем понятые обуваются и идут на спорную дачу. «На чьей земле стоите?» — спрашивает следователь. «На баташевской!» — отвечают в один голос понятые, и дача, следовательно, остается за Андреем Родионовичем.

Подобных плутовских приемов у Баташева на всякие случаи жизни была масса. Как-то у одного из соседних помещиков Баташев оттягал деревню Роксаново, причем прежний ее владелец исчез неизвестно куда. Наследники помещика начали дело: приехали следователи, которые осмотрели издали деревеньку, а затем, переночевав у Баташева, утром решили ехать в Роксаново. Вышли на крыльцо, и что же? Видят: деревни как не бывало! «Где деревня?» — спрашивают следователи у понятых. «Знать не знаем и ведать не ведаем! — отвечают те. — Да такой деревни у нас и не бывало!» С тем следователи и уехали от Баташева. После оказалось, что две тысячи человек работали в ночь пребывания на заводе следователей. Деревню разнесли по бревнышку, а землю распахали, так что и следа деревни не осталось, а жителей ее Баташев разослал по своим заводам.