Легенда советской разведки - Н. Кузнецов: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

После поражения гитлеровских войск под Сталинградом Кох издал свой пресловутый циркуляр об обращении с украинцами, как с рабами: «Я требую, чтобы принципом управления с украинцами была твердая рука и справедливость. Не верьте, что условия, которые сложились в настоящее время, вынуждают нас быть менее твердыми. Наоборот, кто верит, что может добиться у славян благодарности за мягкое обращение, тот формировал свои взгляды не в НСДАП, а в каких-то интеллигентских клубах. Славянин будет рассматривать мягкое отношение к себе как признак слабости».

Подобраться к Коху никак не удавалось. В ту зиму он бывал в Ровно редко, наезжал, как правило, внезапно и ненадолго.

Один из планов предусматривал ликвидацию Коха вместе с верхушкой рейхскомиссариата 20 апреля 1943 года — в этот день намечалось его выступление на большом митинге по случаю дня рождения Гитлера. На площадь явились Николай Кузнецов, Михаил Шевчук, Жорж Струтинский, другие вооруженные разведчики. Под командованием Кузнецова они должны были забросать трибуну гранатами, а затем скрыться. Все было подготовлено, но Коха в тот день в Ровно не было.

Вечером того же 20 апреля неожиданно запылали и выгорели дотла огромные склады на железнодорожной станции Ровно. В отряде недоумевали: никому из разведчиков такого задания не давалось. Лишь много позднее городские подпольщики Василий Галузо и Николай Куликов, впоследствии геройски погибшие (они дали немцам настоящий бой, забаррикадировавшись в доме на Хмельной улице), признались, что подожгли склады по собственной инициативе. Николай Кузнецов тогда долго радовался, что «нашлись молодцы, сделавшие фюреру хороший подарок ко дню его рождения».

Ранее существовал еще один план под условным и красноречивым названием «Самодеятельность»: произвести налет на резиденцию Коха группе из двадцати трех бойцов, переодетых в немецкую военную форму под командованием обер-лейтенанта Зиберта. Для участия в нападении были отобраны Борис Харитонов, Лев Мачарет и другие бойцы, хоть в какой-то мере владевшие немецким языком. Борис Харитонов впоследствии не без юмора рассказывал, как на лесной поляне примерно взвод «гренадеров» часами маршировал, распевая немецкие солдатские песни. (Зиберт специально с этой целью достал и принес в отряд солдатский песенник. Особенно понравились ребятам «Розамунда» и «Моя крошка Моника».)

Потом от этого плана отказались, когда выяснилось, что пробиться к бункеру Коха столь нахальным способом невозможно.

Однажды стало известно, что Кох в ближайшее время все-таки прибудет в Ровно из Кенигсберга. Разведчики подготовились его встретить на маршруте от аэродрома близ села Тынное в шести километрах от города. Но Кох опять не объявился. Позднее узнали почему: он спешно вылетел в Берлин на похороны погибшего 2 мая в автомобильной катастрофе «альте кампфер»[19], начальника штаба СА, рейхслейтера Виктора Лутце.

В конце концов Медведев пришел к выводу, что подходы к Коху следует искать сугубо оперативным путем. Были взяты на учет все перспективные в этом отношении знакомства ровенских разведчиков, проанализированы все возможности. В первых числах мая подходящая для осуществления комбинации (а сам Медведев и его заместитель и старый сослуживец Лукин почитались в чекистской среде мастерами именно комбинации) зацепка была найдена.

…Все началось с того, что Пауль Зиберт еще в конце зимы обратил внимание на то, что в ресторан «Дойчегофф», куда вход нижним чинам был запрещен, постоянно и беспрепятственно ходил обедать уже немолодой обер-ефрейтор, как выяснилось, с хорошо знакомой Кузнецову фамилией Шмидт. Привилегия такая объяснилась просто: обер-ефрейтор был дрессировщиком собак рейхскомиссара Коха! Как только Зиберт услышал эту фамилию, в его памяти словно включилось некое поисковое устройство. Разумеется, эта фамилия была ему знакома не только потому, что он сам носил ее несколько лет. Он слышал ее от кого-то совсем недавно, причем в сочетании именно с этим званием обер-ефрейторским. Конечно же вспомнил.

У Ивана Приходько был добрый приятель, молодой поляк Ян Каминский, они работали в одной пекарне. Каминский ненавидел оккупантов и входил в какую-то польскую подпольную организацию, которая, однако, никаких активных действий не предпринимала. Яна это очень злило, он рвался к настоящему делу и поделился как-то этими мыслями с Иваном. Каминского через Приходько привлекли к разведывательной работе, присвоили ему псевдоним «Кантор», но до поры ответственных заданий, как водится, не поручали. Ян был человек очень сильный физически, решительный и храбрый, к тому же он знал военное дело, так как в свое время отслужил действительную в польской армии.

К жене Каминского Эмме часто заглядывала поболтать их соседка Ядвига, девушка хорошенькая и не слишком строгих правил. От Эммы и стало известно, что Ядвига является пассией… этого самого обер-ефрейтора Шмидта! Выявилось и слабое место дрессировщика — деньги. Содержание красотки Ядзи могло бы разорить мужчину и в более высоком чине.

Остальное было уже делом техники. Ядвига как-то затащила Шмидта к Каминским, куда под благовидным предлогом зашел и обер-лейтенант Зиберт. Дня через два они встретились снова, и Зиберт, как бы между прочим, бросил реплику, что хотел бы приобрести с последующей выучкой хорошего щенка: немецкой овчарки, добермана или ротвейлера. Шмидт заявил, что он вполне может оказать господину обер-лейтенанту такую услугу. На сем они и договорились, причем Зиберт выдал обер-ефрейтору щедрый по ровенским меркам задаток.

В марте «Тимофей» сообщал в Центр:

Зиберт стал прощупывать возможности обер-ефрейтора и выяснил, что тот подчиняется фактически лишь двум офицерам: командиру своей части подполковнику Шиллангу и капитану войск СС Бабаху — адъютанту Коха и своему земляку. Между ним и Бабахом установились в силу уз землячества довольно близкие отношения, тем более что Шмидт хоть и был сейчас всего лишь обер-ефрейтором, но в гражданской жизни считался авторитетным в своих краях кинологом, а немцы, как всякий знает, всегда были большими почитателями собак, потому высоко ценили квалифицированных специалистов в этой области.

Как адъютант любого высокого начальства в любой стране и в любые времена, Бабах имел возможность устроить любому человеку, которому симпатизировал или в котором был сам заинтересован, аудиенцию у своего шефа, подписать желанную бумагу или, наоборот, угробить ее.

Меж тем в офицерской среде Ровно поползли слухи о подготовке крупного, быть может решающего наступления на Восточном фронте. Даже неискушенному в военном деле человеку достаточно было взглянуть на карту, чтобы понять: если Гитлер и решится в летнюю кампанию 1943 года на подобное наступление, то непременно в районе Курского выступа. Теперь же появились зримые признаки того, что такое наступление уже готовится, хотя никто не мог даже предположительно назвать дату его начала. Через Ровно и другие железнодорожные станции и узлы, входящие в зону разведывательной деятельности Медведева, потянулись воинские эшелоны с живой силой и техникой с других направлений и из некоторых оккупированных европейских стран.

Порой случались курьезные вещи. Один из здолбуновских наблюдателей, человек уже в годах, сообщил Кузнецову через связного, что ночью через станцию прошел эшелон с танками, укрытыми брезентом. Старик, естественно, под брезент исхитрился заглянуть и… поразился. Нет, не самим танкам (да он и не разбирался в их марках, правда, количество боевых машин подсчитывал точно), а их цвету. По его выражению они были «как есть яешного желтка»!

На следующий день в привокзальном ресторане Зиберт увидел компанию офицеров-танкистов, отличавшихся от других посетителей сильным, явно не местным загаром. Ему не составило большого труда, чтобы выяснить: немцы перебрасывали на Восточный фронт танковую дивизию из Северной Африки. Командование, видимо, так спешило, что не успело перекрасить танки из песочного, «африканского», цвета в обычный, рассчитывая, должно быть, сделать это в пути.

Наблюдатели на железной дороге отметили еще кое-что: среди множества бронетехники, направляемой в район Курска и Орла, оказалось много танков и самоходных орудий совершенно нового типа. Это были действительно выпущенные впервые в массовом количестве тяжелые танки «тигр» и «пантера», а также тяжелые штурмовые орудия (так немцы называли самоходные установки) «фердинанд». Позднее выяснилось, что туда же поступают авиационные части, укомплектованные новыми истребителями «фокке-вульф-190А» и штурмовиками «хеншель-129».

Уже после войны было подсчитано, что немцы бросили в мясорубку на Курской дуге 70 процентов своих танковых дивизий и около 65 процентов всех боевых самолетов. Воистину Гитлер, как азартный игрок, утративший благоразумие, все поставил на карту и — проиграл!

Переброски такого множества воинских частей и соединений не производят за год до предполагаемого наступления, но не делают этого и за неделю до назначенного дня «X». По всему выходило, что намечаемая немцами крупная операция, возможно, крупнейшая и решающая в 1943 году, должна начаться в конце июня — начале июля. Не раньше, но и не позже.

…У Кузнецова еще не имелось определенного, сложившегося плана, но интуицией разведчика он чувствовал, что обер-ефрейтор Шмидт может ему пригодиться в осуществлении секретного задания более, чем кто-либо другой из всех его знакомых в Ровно. Не сам по себе, разумеется, а благодаря близости к адъютанту Коха. Зиберт познакомился с Бабахом, хотя не слишком к этому стремился, сознавая, что гауптман не из подозрительности, но просто по-немецки дотошно исполняя свои служебные обязанности, будет приглядываться к нему, как и к любому новому знакомому. Следовательно, в самой даже пустяшной болтовне с Бабахом или в его присутствии следует соблюдать крайнюю осторожность и выдержанность. Единственное, что он позволил себе, так это при случае заметить мимоходом, что он — уроженец Восточной Пруссии и был призван в армию именно в Кенигсберге. Зиберт правильно рассчитал — Бабах запомнит, что обер-лейтенант земляк его шефа. Очень скоро этот расчет вполне себя оправдал.

Как часто бывает, события, поначалу разворачивающиеся медленно, затем помчались со все набирающей скоростью…

Еще не было ясно, каким образом Кузнецов сумеет воспользоваться сложившимися отношениями со Шмидтом для проникновения в резиденцию Коха, и вообще, удастся ли это сделать, но все городские разведчики уже были приведены в боевую готовность.

Трудно сказать, в какой именно из этих считанных дней — примерно между 26 и 30 мая — в голову Кузнецова пришла мысль использовать для проникновения к рейхскомиссару тот липовый по сути, но абсолютно подлинный документ, что выдал Вале Довгер ее школьный товарищ Людвик Яворский.

Замысел выглядел приблизительно так… Молодая девушка Валентина Довгер, ставшая безвинной жертвой советских партизан — они зверски убили ее отца за сотрудничество с немецкими властями, — является невестой заслуженного офицера вермахта, кавалера двух Железных крестов. К тому же она считает себя немкой, к сожалению, не оформила этого юридически, так как не располагает соответствующими документами, а по советскому паспорту считается белоруской. Опасаясь, что ее может постигнуть участь отца, фрейлейн Довгер вынуждена была покинуть родные места и поселиться в Ровно, где до сих пор не может найти хорошую работу, так как живет без прописки. К тому же ее могут в любой момент, просто схватив на улице во время облавы, отправить в Германию. А между тем на ее руках убитая горем после гибели мужа больная мать. Жених фрейлейн Довгер, сам получивший на фронте тяжелую контузию, не в состоянии оказывать ей повседневную помощь, так как по роду службы постоянно пребывает в разъездах.

Все это было изложено Валентиной совместно с Кузнецовым на бумаге в сентиментальном духе, способном, по их мнению, тронуть какую-то человеческую струнку в сердце рейхскомиссара. Добиваясь наибольшего эффекта, заявление переписывали несколько раз.

Затем Зиберт встретился со Шмидтом и попросил его вручить заявление адъютанту Бабаху с настоятельной просьбой, чтобы тот в благоприятный момент доложил о нем рейхскомиссару.

В глубине души Зиберт сомневался, что такой высокопоставленный нацист, как Эрих Кох, лично примет по столь пустячному поводу никому неведомую девушку и ее жениха. В конце концов Кох может удовлетворить ее просьбу заочно, без личного приема, просто наложив на заявление благоприятную резолюцию. Однако Кузнецов надеялся на то, что Кох, как и многие другие крупные «шишки» в немецкой администрации, был изрядным демагогом, а потому время от времени оказывал какое-нибудь благодеяние (ничего ему не стоящее) именно, что называется, «простому смертному». После чего сразу начинает распространяться молва о широте его души. А здесь эффект может оказаться двойным: к нему проникнется симпатией и местное население (из-за Вали), и офицерская среда (из-за Зиберта).

Гауптман Бабах, устраивая аудиенцию, тоже ничем не рисковал. Более того, мог лишний раз подчеркнуть свое влияние на рейхскомиссара и заслужить благодарность Зиберта в виде хорошего ужина.

[19] Альте кемпфер («Alte KImpfer» — «Старые бойцы, соратники»), традиционно принятое в Третьем рейхе именование старых боевых товарищей, стоявших у истоков нацистского движения, особо почитаемых за их вклад в развитие национал-социализма.