Громкая история фортепиано. От Моцарта до современного джаза со всеми остановками: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Эрнесто Лекуона

Но на самом деле важные музыкальные течения существовали к югу от американской границы и до всякой босса-новы. Эрнесто Назарет (1863—1934), «бразильский Скотт Джоплин», сочинял польки, самбы, галопы, вальсы и танго на характерной латиноамериканской ритмической основе, которая в свою очередь сложилась из сочетания испанских и африканских традиций. Сходные элементы проникли и в музыку кубинского пианиста Эрнесто Лекуоны (1895—1963), сочинившего более шести сотен произведений (многие из них для театра и кино), в том числе популярные мелодии Siboney, Malgueña и The Breeze and I. Свой след оставили и южноамериканские пианистки. Очарованная Готшалком юная уроженка Венесуэлы Тереза Карреньо подобно ему стала одной из самых востребованных гастролирующих пианисток своего времени. Ее называли «валькирией фортепиано», а Лист безуспешно пытался склонить ее к переезду в Рим и поступлению к нему в ученики. Ее нью-йоркский дебют состоялся в девять лет и совершенно поразил Готшалка, которому она впоследствии посвятила первую композицию собственного сочинения — «Вальс Готшалка». Кроме того, Карреньо выступала для президента Авраама Линкольна в Белом доме. Он попросил ее сыграть свою любимую песню — Listen to the Mocking Bird, и она повиновалась, но не удержалась от того, чтобы вставить в мелодии некоторое количество оригинальных экспромтов. В Европе она в итоге училась у Антона Рубинштейна, а затем в соавторстве с ним написала книгу «Искусство фортепианных педалей». Ганс фон Бюлов провозгласил, что «она просто вытирает ноги обо всех позеров от фортепианной музыки, которым с ее появлением придется подыскать себе другое занятие». Все отмечали скорость и мощь ее игры, а также свойственную ей запальчивость.

Тереза Карреньо в восемь лет и во взрослом возрасте

Ее личная жизнь тоже была весьма бурной. Замужем она была четырежды и примерно столько же раз меняла музыкальные амплуа. Второго (гражданского) мужа, баритона Джованни Тальяпьетра, Карреньо встретила как раз тогда, когда подумывала перейти от игры на фортепиано к пению, — в итоге они вместе пели в опере Моцарта «Дон Жуан». Однако, когда дирижер бежал из города, испугавшись враждебной публики, Тереза недолго думая взяла в руки палочку, не прекращая при этом в промежутках между дирижерской деятельностью давать сольные фортепианные концерты. Познакомившись со своим третьим мужем, композитором Эженом д’Альбером, она вновь полностью вернулась к своему первоначальному инструменту и принялась активно пропагандировать его Второй фортепианный концерт. «Вчера фрау Карреньо в первый раз сыграла Второй концерт своего третьего мужа на своем четвертом филармоническом выступлении», — писал один немецкий критик.

Знаменитый чилийский пианист Клаудио Аррау услышал в ее игре вдохновенную «смесь латиноамериканского чувства и немецкой выучки». «Ах, она была просто богиней, — вспоминал он. — Карреньо играла шестую Венгерскую рапсодию Листа без передышек, и к концу тебе казалось, что дом сейчас просто обрушится от звука».

Среди других видных южноамериканских пианисток выделяются бразильянка Гийомар Новаеш (1895—1979), которую приняли в парижскую консерваторию еще в подростковом возрасте, притом что за два места в тот год сражалось 387 соискателей (ее игра восхитила Клода Дебюсси, который заседал в жюри), а также темпераментная аргентинка Марта Аргерих (р. 1941). Аргерих обучалась в Австрии у Фридриха Гульды (1930—2000) — пианиста, в равной степени погруженного в джазовую и академическую традиции, и в Италии у фортепианной суперзвезды Артуро Бенедетти Микеланджели. Стеснительная, мучающаяся страхом сцены, она тем не менее в самых заковыристых произведениях преодолевала все препятствия с такой легкостью, будто это были всего лишь детские игрушки. Например, поистине пальцеломательный Третий фортепианный концерт Рахманинова она играла в таком быстром темпе, что это порой даже шло в ущерб музыке. Впрочем, в лучших проявлениях игра Аргерих с ее невероятной жизненной силой взрывной волной проникала прямо в слушательскую нервную систему.

В Мексике Мануэль М. Понсе (1882—1948) и Карлос Чавес (1899—1978) обращались к элементам народной музыки, чтобы выразить в своих произведениях то, что Чавес называл «глубиной мексиканской души». Агустин Лара (1897—1970) тоже поглядывал в сторону фольклора: его карьера развивалась от выступлений в борделях в подростковом возрасте до зрелых успехов, в числе которых было, например, торжественное вручение ему мэром Веракруса ключей от города (кстати, его песня Veracruz по-прежнему популярна по всей Южной Америке). В США подобную музыку всячески продвигал пианист и композитор Макс Лифшиц (р. 1948) со своим образованным в 1980-м году ансамблем North/South Consonance.

Наконец, имя пианистки Барбары Ниссман (р. 1944) на протяжении долгих лет ассоциировалась с Хинастерой, который посвятил ей свое последнее произведение, фортепианную сонату № 3. А бразильянка Соня Рубински стала главной исполнительницей фортепианной музыки Вилла-Лобоса и в конечном счете записала ее всю.

Великие пианисты — словно ветви большого генеалогического древа. Учитель Иосифа Гофмана Артур Фридхайм (1859—1932) был учеником Антона Рубинштейна, но затем переметнулся к Листу, по-видимому ощутив, что рубинштейновскому методу недоставало системности. Фридхайм рос и развивался в такой близости от Листа, что в конечном счете стал его секретарем; немудрено, что и на своих уроках он пропагандировал листовские идеи свободного обращения с клавиатурой. Гофман в свою очередь оказал большое влияние на уроженца Кубы Хорхе Болета (1914—1990), который как раз специализировался на романтическом репертуаре.

Карл Генрих Барт, соратник Листа, Бюлова и Брамса, обучавший Артура Рубинштейна в Берлине, также был наставником видного немецкого пианиста Вильгельма Кемпфа (1895—1991). Их сдержанную манеру вкупе с безупречным чувством формы и фанатичным вниманием к звуку (включая и акустику того или иного концертного зала) перенял современный польский пианист Кристиан Цимерман (р. 1956).

Чешская фортепианная легенда Рудольф Фиркушный (1912—1994), прославленный музыкальный преподаватель, был патрицием до мозга костей. Его игра переливалась целой радугой звуковых оттенков и отличалась поистине академической глубиной. Исполнял он в основном вполне стандартный репертуар, но, кроме того, по мере сил пропагандировал музыку соотечественников, таких как Богуслав Мартину (1890—1959), сочетавший джаз с элементами богемской народной музыки, и Леош Яначек (1854—1928), вдохновлявшийся моравским и славянским фольклором.

Современная французская традиция обрела фундамент в 1907 году, после того как композитор Габриэль Форе назначил Альфреда Корто профессором фортепиано в парижской консерватории. А в 1919 году Корто основал собственное учебное заведение: Нормальную школу музыки, откуда вышли многие пианисты, включая и таких звезд, как Джина Бахауэр (1913—1976), Клара Хаскил (1895—1960), Магда Тальяферро (1893—1986), рано умерший неповторимый Дину Липатти (1917—1950), американец Джером Ловенталь (р. 1932) и Владо Перлмутер (1904—2002).

Среди итальянских мастеров наших дней — Альдо Чикколини (р. 1925), имя которого в основном ассоциируется с французским репертуаром, и молодые львы Эмануэле Арчули (р. 1965), большой поклонник современной американской музыки Пьетро де Мария (р. 1967), Франческо Либетта (р. 1968) и Роберто Просседа (р. 1975) со своей женой Алессандрой Аммара (р. 1972).

Десятилетиями многие американцы обретали в Европе и в Японии то признание, которое они не могли получить на родине. В 1920-е и 1930-е годы Джеймс Риз Юроп, Ада «Бриктоп» Смит, Жозефина Бейкер, Сидни Беше и другие джазмены сделали Париж своей квартирой. После Второй мировой войны Билли Стрэйхорн, Бад Пауэлл и целое созвездие их соотечественников тоже на долгие годы «открывали там дело». Сейчас и академические, и джазовые музыканты зачастую нуждаются в азиатских турне, чтобы иметь возможность исправно платить по счетам. Они следуют по стопам предшественников, знаменитых и не очень, например пианистки Филиппы Шуйлер (1931—1967), дочери темнокожего журналиста, видного представителя Гарлемского ренессанса[91], и белокурой голубоглазой техасской девушки из хорошей семьи. Шуйлер умела читать и писать в два года, играть на фортепиано в четыре, а в пять уже сочиняла музыку. В детстве ее сравнивали с Моцартом и ставили на обложки журналов Time и Look, а также New York Herald Tribune и The New Yorker. Однако поиски благодарной аудитории, вдвойне осложнявшиеся ее расой и половой принадлежностью, в конечном счете привели ее во Вьетнам, где она дала концерт для телевидения Южного Вьетнама (включавший ее обработки Гершвина, коплендовских The Cat and the Mouse и композиции собственного сочинения), а затем погибла в вертолетной катастрофе в 10 милях к северу от Дананга. Другая американская пианистка, Сара Дэвис Бюхнер (при рождении — Дэвид Бюхнер, р. 1959), наиболее тесно связана с японской сценой: она по сей день ездит по странам и континентам с программой, состоящей наряду с классикой романтизма из обработок современных японских фортепианных произведений.

Ритмическая линия основоположника ноктюрна Джона Филда распространилась на польскую пианистку Марию Агату Шимановскую (1789—1831), которая переехала в Санкт-Петербург в 1821 году. Студентом Филда был и первый важный русский оперный композитор Михаил Глинка (1804—1857).

Список значительных русских пианистов не будет полным и без группы, вошедшей в историю как Могучая кучка (и состоящей из Милия Балакирева, Цезаря Кюи, Модеста Мусоргского, Николая Римского-Корсакова и Александра Бородина). Сегодня наиболее известные русские мелодисты, композиторы, чья музыка идеально выразила сумрачный дух страны в сочетании с изысканным лиризмом, — это Петр Ильич Чайковский (1840—1893) и Николай Метнер (1890—1951). Из наших современников необходимо назвать Родиона Щедрина (р. 1932), Валентина Сильвестрова (р. 1937) и Софью Губайдуллину (р. 1931).

Петр Чайковский

Россия подарила миру и множество выдающихся пианистов, прославившихся за рубежом, например виртуозов Лазаря Бермана (1930—2005) и Аркадия Володося (р. 1972), а также романтического героя Евгения Кисина (р. 1971). Другие, менее известные представители русской школы, — Владимир Софроницкий (1901—1961), женившийся на дочери Скрябина и специализировавшийся на диковинной, мистической музыке своего тестя, рахманиновский учитель Александр Зилоти (1863—1945), Александр Гольденвейзер (1865—1961), Дмитрий Башкиров (р. 1931), Владимир Крайнев (р. 1944) и Григорий Соколов (р. 1950). Ученик Генриха Нейгауза Лев Наумов (1925—2005) сам стал знаменитым преподавателем — среди его учеников победители международных конкурсов Владимир Виардо (р. 1949), Александр Торадзе (р. 1952), Андрей Гаврилов (р. 1955), Сергей Бабаян (р. 1972) и Илья Итин (р. 1967).

Евгений Кисин

Некоторые русские виртуозы покинули родину и выбрали преподавательскую карьеру за рубежом, передавая свои знания и умения пианистам всего мира. Изабелла Венгерова (1877—1956), работавшая в Санкт-Петербургской консерватории, затем переехала в Филадельфию, где получила должность в Кертисовском институте, а также преподавала в нью-йоркском Маннес-колледже. Среди ее учеников в США были Леонард Бернстайн, Гэри Граффман, Эбби Саймон (р. 1922) и Гилберт Калиш (р. 1935). («Не очень высокая, — писал Граффман, — она при этом была необычайно корпулентна и, перемещаясь по своему кабинету, напоминала забитый до отказа боевой корабль: пушки заряжены и готовы к бою»). В нью-йоркской Джуллиардской школе высокие посты занимали Иосиф и Розина Левины; последняя обучала, в частности, Вана Клиберна, Джеймса Ливайна (р. 1943) и Джона Браунинга (1933—2003). На карту музыкального мира ее, конечно, поместил именно Клиберн.

Эдвин Фишер, наставник Альфреда Бренделя, также преподавал пианисту и знатоку классической музыки Паулю Бадуре-Шкоде (р. 1927). В свою очередь Брендель был учителем Тиля Феллнера (р. 1972) и Пола Льюиса (р. 1972).

Типично немецкий лиризм отличал выступления Вальтера Гизекинга (1895—1956), специализировавшегося на музыке Дебюсси, а также Вильгельма Бакхауза (1884—1969) и Ферруччо Бузони (1866—1924). Бузони, итальянский композитор и пианист с удивительно цепкой, ловкой техникой игры, обосновался в Берлине и оттуда провозгласил свою доктрину «музыки будущего», которой, по его словам, присуща прежде всего открытость бесконечным возможностям звука. Эту мысль подхватили и развили его ученики-авантюристы Перси Грейнджер (1882—1961) и Эдгар Варез (1883—1965), отец электронной музыки.

Среди не упомянутых до сей поры студентов Теодора Лешетицкого такие яркие таланты, как Мечислав Хоршовский (1892—1993) и видный специалист по музыке Шопена Александр Браиловский (1896—1976). Американская пианистка Рут Ларедо (1937—2005), ученица Рудольфа Серкина, знаменита тем, что записала полное собрание фортепианных произведений Скрябина и Рахманинова.

Испанская пианистка Алисия де Ларроча (1923—2009) существенно популяризировала — особенно в Америке и Японии — фортепианный репертуар своей родины, который до тех пор был почти не известен за рубежом. Американец Дуглас Рива (р. 1951), также специализирующийся на произведениях испанской школы, в 2009 году откопал, восстановил и исполнил забытый шедевр Энрике Гранадоса Song of the Stars для фортепиано, органа и трех хоровых групп — шедевр, который никто не слышал и не видел с премьеры в Барселоне в 1911 году.

Шопен, конечно, остается непревзойденным мастером по части передачи в музыке польского национального характера, но другие композиторы из числа его соотечественников также внесли свою лепту. В первую очередь — Кароль Шимановский (1882—1937), чьи произведения рисовали образ Европы на краю бездны. «На него повлияло множество музыкальных направлений, — объяснял пианист Петр Андершевский, — причем все это происходило прямо перед Первой мировой, во времена панические и декадентские, когда казалось, что вскоре наступит конец света. Если Шопен, эмигрировавший в Париж, стремился в каждом своем произведении показать, что, несмотря на это, он остался поляком, то Шимановский никуда не уезжал». Напротив, он стал самым настоящим европейским космополитом, впитав импрессионистские переливы французской школы, скрябинскую чувственность и резкие созвучия, свойственные Стравинскому, Бартоку и Прокофьеву. Вероятно, ключ к философии Шимановского можно найти в строчках персидского поэта Джалолиддина Руми, которые композитор процитировал в своей Третьей симфонии: «Я смолк, сомкнул уста, однако / Я говорящий без слов этой ночью»[92]. Он стремился найти более глубокое и универсальное выразительное средство, нежели слова, — ведь, в конце концов, ни один язык не может выразить невыразимое.

[91] Американское культурное движение 1920—1930-х годов, в процессе которого афроамериканским писателям и художникам удалось победить множество господствовавших прежде расовых стереотипов и сделать большой шаг в сторону расового равноправия.

[92] Цит. по: Дрожжина М. О поэтике Джалолиддина Руми в композиторском творчестве.