Громкая история фортепиано. От Моцарта до современного джаза со всеми остановками: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Впервые о Гульде заговорили, когда в 1955 году вышла пластинка с его записью «Гольдберг-вариаций» Баха, — до тех пор это произведение редко исполнялось и еще реже записывалось. Прежде считавшаяся чересчур строгой и академичной, в трактовке Гульда пьеса внезапно зазвучала живо и захватывающе, наполнилась страстью и чувством, получился абсолютно гипнотический калейдоскоп звуков и образов. Альбом стал бестселлером. Другие важные исполнители Баха, например Розалин Турек (1914—2003), на контрасте стали казаться слишком утонченными и выхолощенными.

Пианисты Гленн Гульд и Артур Рубинштейн в неформальной беседе в Нью-Йорке в 1969 году. Фотография предоставлена Евой Рубинштейн

Конечно, не обошлось и без споров — в башне из слоновой кости, которую воздвигли специалисты по барочной музыке, ничто не популярно так, как споры о том, как именно надлежит интерпретировать Баха. Например, клавесинистка Ванда Ландовска, превращавшая баховские произведения в настоящий вихрь нот и созвучий, как-то раз сказала Турек: «Ты играешь Баха как Розалин Турек, а я играю Баха как Бах». Правда, Гульд как раз занял сторону Турек. «Ее игра была столь возвышенна, что относилась уже к сфере морали, — вспоминал он. — Было такое ощущение умиротворения, не имевшего ничего общего с томлением, скорее высокая нравственность в литургическом смысле слова»[84]. Впрочем, в случае с «Гольдберг-вариациями» поводом для споров стало уже то, что написаны они были для клавесина, а пианист исполнял их на современном фортепиано. Кстати, в наши дни американец Кристофер Тейлор играет их на специальном стейнвеевском рояле с двумя клавиатурами, сделанном по заказу венгерского композитора Эмануэля Моора.

Розалин Турек, специалист по Баху и одна из первых поклонниц синтезаторов

«Этот парень гений», — сказал дирижер Джордж Шелл после того, как побывал на концерте Гульда в Кливленде. Смотрелся концерт довольно странно: пресловутый низкий стул, ссутуленная поза пианиста, то, как он напевал под нос мелодии, которые играл, а порой вдруг начинал дирижировать левой рукой, пока правая продолжала играть. По крайней мере позу Гульд мог объяснить. «Я очень рано осознал, — рассказывал он, — что ключ к успеху заключается в правильном обращении с инструментом. Необычная осанка пианиста, в результате которой верхняя часть его тела оказывалась максимально близко к клавишам и струнам, позволяла ему рассчитывать при игре в большей степени на силу пальцев, чем на вес целой руки. С другой стороны, в результате к Гульда диагностировали искривление позвоночника и еще целый ряд мышечных проблем. При этом, как замечал сам пианист, удобное положение тела по отношению к инструменту годилось для исполнения не всякой музыки: оно идеально подходило произведениям Моцарта, Баха и композиторов добаховской эпохи, поскольку там не требовался особенный размах рук. А вот романтических героев вроде Скрябина так сыграть было невозможно «по той простой причине, что необходимого для исполнения его произведений размаха рук можно было достичь, лишь откинувшись от клавиатуры».

Несмотря на это, Моцарта Гульд как раз ни во что не ставил и считал, что его главная проблема не в том, что он умер слишком рано, а в том, что жил слишком долго. Согласно Гульду, который вообще любил иногда сказануть что-нибудь эдакое, зрелое творчество Моцарта было заражено «театральностью, проникавшей не только в его оперы, но и в фортепианные произведения; а поскольку театру тех времен был присущ особого рода ветреный гедонизм, я должен сказать, что меня все это не интересует ни в коей мере». Причем пианист не ограничивался словесными нападками — он и играл Моцарта подчеркнуто плохо, превращая жемчужины в пыль. Кстати, доставалось не только Моцарту — Петер Ф. Оствальд писал, что Гульд исполнял Шопена как «фригидная женщина, вынужденная целовать мужчину, которого презирает».

Предприимчивость и своенравие — вот два полюса искусства Гленна Гульда. Особенно гротескно выглядели его интерпретации больших романтических концертов: убежденный противник всякого позерства, он сглаживал эмоциональный накал этой музыки, лишал ее присущего ей по определению драматизма и экспрессии. В самом деле, его печально известное исполнение Первого фортепианного концерта Брамса с оркестром под управлением Леонарда Бернстайна, перед которым Бернстайну пришлось выступить перед аудиторией с разъяснениями, было не столько слишком медленным, как принято считать, сколько абсолютно катастрофическим по части исполнительского блеска. Словно вампир, Гульд высосал из волнующего шедевра Брамса всю кровь и превратил его в хладный труп. Немудрено, что его любимыми цветами, по собственному признанию, были серо-голубой и темно-синий. «Мое настроение обратно пропорционально количеству солнечного света в тот или иной день», — говорит пианист. Несмотря на высокий статус Гульда в фортепианном мире, желающих вслед за ним стать своего рода «антивиртуозами» больше так и не нашлось.

«Реакция критиков связана лишь с тем, что я не оправдываю набор ожиданий, который изначально вмонтирован в их слушательский опыт», — настаивал пианист, делая вид, что сложившиеся традиции исполнения произведений тех или иных жанров не имеют никакого значения. На самом деле наследие романтизма с его культом сильных переживаний просто не подходило его темпераменту. А вот отношения с Бахом — композитором, чье величие заключалось прежде всего в бесконечно изобретательном развертывании на нотном стане самых разнообразных мелодий, — у Гульда складывались намного лучше. Зачарованный Бахом, он даже сочинил композицию под названием «Итак, писать ты хочешь фугу?» — произведение для четырех голосов и струнного квартета, которое, по его собственным словам, рекламировало «один из наиболее долгоживущих творческих приемов в истории формального мышления». Оно начинается с партии баса: «Собрался фугу написать… Так напиши!» Однако контральто разумно предупреждает: «Не умничай ты просто так, поскольку правил нарушение — это большое искушение, а от канонов отступление — это почти что преступление».

Гульд с ранних лет предпочитал бурной сентиментальности чистую, безмятежную абстракцию. Он отказался от услуг преподавателя Альберто Герреро, поскольку, как он сам признавался, «у нас были диаметрально противоположные взгляды на музыку — у него все шло от сердца, а у меня от ума». В конечном счете отвращение к тому, что биограф Джеффри Пейзант описывал как солнечные средиземноморские развлечения, например испанской корриде или итальянской опере («Ему казалось, что все это основывается, с одной стороны, на позерстве, а с другой — на стадном инстинкте толпы»), привело его в замкнутый уют звукозаписывающей студии. «С возрастом я все больше убеждаюсь в том, что могу обходиться вообще без общения с людьми, — писал Гульд. — Я берегу себя от любых споров и конфликтов; нет ничего лучше монастырского уединения». Его мечтой стала «идея севера», то есть пустынных холодных пейзажей северной Канады; он даже создал одноименную радиопьесу.

Непреходящее влияние Гленна Гульда во многом связано как раз с этим переносом центра музыкальной жизни из концертного зала в студию звукозаписи. Поводом в его случае стала уверенность пианиста в том, что все посетители концертов спят и видят, чтобы выступление обернулось сокрушительным провалом — в этом смысле, утверждал Гульд, он всегда чувствовал себя на сцене участником сомнительного фрик-шоу. Однако стены звукозаписывающей студии давали не только физический и психологический комфорт, композитор здесь мог полностью контролировать все аспекты звучания. Правда, в статье для журнала High Fidelity под заголовком «В отбракованных дублях трава всегда зеленее» Гульд писал: «Интересно, как часто издатель романов Владимира Набокова вынужден работать с третьим — и все еще черновым — вариантом одного и того же произведения?.. Володя, дорогой, я тебе уже говорил — гори оно все огнем! Тут ты пропустил запятую, а тут ошибся в падеже — ничего страшного, это жизнь!» Тем не менее перфекционизм самого музыканта имел поистине ужасающие последствия: сейчас студийные записи порой включают в себя сотни, а то и тысячи дублей и склеек, и музыке это однозначно идет во вред.

Отказ Гульда от общепринятой концертно-гастрольной традиции предвосхитил заметные изменения, которые принесло в мир музыки цифровое поколение. Он даже предугадал, что рано или поздно слушатели сами смогут стать «соавторами» музыки, поскольку с помощью домашнего оборудования будут, к примеру, менять последовательность треков на записи. (Соотечественник Гульда философ Маршалл Маклюэн (1911—1980) сказал бы, что концертное искусство как таковое в представлении пианиста постепенно переходило из состояния «горячего» медиа в состояние «холодного». Гульд дружил с Маклюэном, неоднократно бывал у него в гостях и определенно испытал его влияние.) Сейчас все это стало реальностью: такие приемы, как сэмплинг и монтаж, и такие технические приспособления, как айпод, вошли в обиход и создателей произведений искусства, и их потребителей.

Впрочем, до цифровой революции форму восприятия фортепианной музыки изменил технологический прогресс XX века. Инструмент оказался востребован новыми медиа, такими как кино, радио и телевидение; в итоге его достоинства смогла оценить небывало широкая аудитория. С появлением звукового кино пианисты всех жанров и направлений стали регулярно появляться на экранах — первой ласточкой здесь стал революционный фильм «Певец джаза» 1927 года. Оскар Левант (1906—1972), нервный друг и поклонник Гершвина, сам стал кинозвездой, а вместе с ним и испанский пианист и дирижер Хосе Итурби (1895—1980), сыгравший в множестве фильмов самого себя, а также исполнивший Шопена для саундтрека к первому шопеновскому байопику «Песня на память» (1945). (Гэри Граффман, будучи начинающим пианистом, играл для Итурби и хорошо запомнил целую коллекцию холодного оружия, развешанную на стенах кабинета. «Когда я закончил, — вспоминал он, — Итурби встал и принялся нервно расхаживать по комнате, восклицая: „Убейте его учителя! Убейте его учителя!“ В сочетании с мечами и шпагами на стенах все это выглядело довольно-таки тревожно».) Главными героями экранных торжеств порой становилось и само фортепиано: в «Золотоискателях 1935-го» Басби Беркли пятьдесят шесть актрис за пятьюдесятью шестью белыми кабинетными роялями проплывали а экране в ритме вальса.

Кадр из фильма «Золотоискатели 1935-го»

В 1939 году американский виртуоз Эрл Уайлд (1915—2010) стал первым пианистом, выступление которого было показано по телевидению. Известный кристально чистым звуком и завидным исполнительским мастерством, Уайлд со своими романтическими фортепианными мечтаниями и вариациями на любую тему от Листа до Гершвина сделал карьеру в духе американских горок: в числе прочего на протяжении пяти лет он был персональным музыкальным редактором звезды комедийных телешоу Сида Сизара, а также занимал должность постоянного пианиста в Симфоническом оркестре NBC под управлением Артуро Тосканини.

Поначалу помощь Уайлда потребовалась Сизару для того? чтобы сочинить своего роду пародийную оперу с участием разного рода комедийных артистов. «Я написал увертюру, — вспоминал пианист, — и дальше, по идее, сполна хватило бы и [радиоведущего] Милтона Кросса, который, по сценарию, должен был деть в ящике и из него комментировать происходящее. Но Сизар меня не отпускал, продолжая поднимать гонорар все выше, и я просто не смог отказаться». Тем не менее Уайлд до конца жизни оставался верен и академическому исполнительству; его прочтения классических произведений всегда отличались своеобразием и романтической устремленностью — в них не было места скучным ограничениям, которые накладывает на пианистов, по его собственному выражению, «вирус хорошего вкуса».

Эрл Уайлд

Другим фаворитом американских телезрителей был человек, которого никогда нельзя было заподозрить в хорошем вкусе. Либераче (1919—1987), урожденный Владзи Валентино Либераче, впервые появился в так называемых киноклипах — предшественниках современных музыкальных видео, а затем превратился в одну из самых высокооплачиваемых звезд телевидения и клубной сцены. Со своим всегдашним канделябром на фортепиано, экстравагантными костюмами и невероятным врожденным обаянием, он беззаботно говорил, что не столько дает концерты, сколько «устраивает шоу».

Американец датского происхождения Виктор Борге (1909—2000), поначалу страдавший от парализующих приступов боязни сцены, однажды осознал, что любую неприятность во врем концерта можно обернуть в шутку, и с тех пор превратился в короля музыкальной комедии. «Я был одним из первых, кто исполнял Второй фортепианный концерт Рахманинова, — вспоминал он. — В середине третьей части дирижер отвлекся и перестал следить за нотами; мне пришлось остановиться, потому что всем было понятно, что мы с оркестром начинаем расходиться. Ничего не оставалось, кроме как спрыгнуть со стула, перелистнуть ему страницу и сказать: „Давайте еще раз вот отсюда“. Идя назад к фортепиано, я посмотрел в зал и улыбнулся. За всю свою карьеру я не слышал таких аплодисментов, как после того концерта». В дальнейшем среди его привычных музыкально-комедийных трюков было, например, исполнение пассажа через всю клавиатуру с последующим падением на пол, привязывание себя к стульчику в испуге от громкого сопрано солирующей певицы или погоня за коллегой-пианистом вокруг рояля, в процессе которой оба по очереди играли отрывки из «Венгерской рапсодии» Листа всякий раз, когда оказывались с нужной стороны инструмента. Все эти скетчи основывались на гротеске — Борге преувеличивал и доводил до абсурда то, что видел вокруг. Однако этот же самый юмор был для пианиста сродни защитному клапану: играя всерьез, он, как признавался сам, «так и не смог бы унять дрожь в руках». А юмор его раскрепощал.

Эту же «сатирическую» традицию в фортепианной музыке продолжает Питер Шикеле (р. 1935), придумавший себе персонажа П. Д. К. Баха, самого младшего и наименее одаренного из сыновей И. С. Баха, и показывавший «от его лица» массу чрезвычайно успешных музыкально-театральных пародий. Среди произведений этого вымышленного композитора такие работы, как «Ифигения в Бруклине», «Приправы» и «Серенуда[85] для мудреных инструментов».

Питер Шикеле в роли П. Д. К. Баха. Peter Schaaf

Как и предсказывал Гленн Гульд, технология в какой-то момент добралась и до самого инструмента. В своей классической книге «Мужчины, женщины и фортепиано» (1954) Артур Лессер размышлял над тем, «почему же электрическое фортепиано так и не прижилось… Несколько маленьких фирм экспериментировали с ним в 1930-е годы, но этим все и закончилось». В самом деле, в феврале 1934-го The Musical Times писал про первый в своем роде «электрический оркестр», который собрали в Берлине, однако от лица исполнителей жаловался на непредсказуемый строй входящих в него инструментов и переживал, что такими темпами живые музыканты вскоре будут повсеместно замещены технологическими новинками и, как следствие, потеряют работу. Так же полагали и многие другие и потому активно сопротивлялись прогрессу. Клара Рокмор, одна из первых виртуозов инструмента под названием терминвокс, в котором звук создается с помощью электронной антенны, реагирующем на движения музыканта, вспоминала о том, как однажды играла с оркестром под управлением Леопольда Стоковского. «Однажды, — рассказывала она, — он хотел дирижировать оркестром из двенадцати электронных инструментов» и чтобы Рокмор выступила на этом концерте в качестве солиста. «Но проект на корню зарубил профсоюз. Они сказали, что имя и слава Стоковского приведут к тому, что электроника повсюду заменит настоящие симфонические оркестры».

Впрочем, все это лишь отсрочило неизбежное. По мере того как компьютеры и электронные инструменты становились все сложнее и «умнее», сразу несколько композиторов решили расширить возможности обыкновенного фортепиано, добавив в его акустическую палитру некоторые недоступные прежде звуки. Первым из них был, по-видимому, Карлхайнц Штокхаузен (1928—2007) со своей «Мантрой» 1970 года для двух фортепиано, подключенных к усилителям и частотным модуляторам. Затем Марио Давидовский (р. 1934), в прошлом директор Центра электронной музыки в Принстоне, получил Пулитцеровскую премию за свои «Синхронизмы № 6» для фортепиано и магнитной ленты. За ними последовали и другие. Милтон Бэббитт (1916—2011) в 1972 году написал «Отражения» для фортепиано и магнитной ленты, а видный итальянский композитор Луиджи Ноно (1924—1990) использовал фортепиано и ленты в 1976-м в композиции, написанной для пианиста Маурицио Поллини и называвшейся «… безмятежно страдающие волны…».

К 1980-м электрические разновидности фортепиано могли похвастаться звуками, сэмплированными из акустических моделей, — это позволило им звучать как никогда аутентично. Такие производители инструментов, как Yamaha, Bösendorfer и Steinway, выпускали осовремененные варианты механических фортепиано, в которых старые механизмы заменили цифровые диски и компьютерная память. Yamaha даже организовала так называемые «е-конкурсы», в которых музыканты играли на специальной цифровой клавиатуре, а жюри, находившееся в другом городе, слушало, как второе такое же фортепиано в режиме реального времени воспроизводило тот же самый звук вплоть до малейших тональных и исполнительских нюансов. А американец Тод Маковер (р. 1953), работавший вместе с Пьером Булезом в Парижском IRCAM («Институте исследования и координации акустики и музыки»), сконструировал «гиперпиано» — высокотехнологичный дисклавир[86], звук которого рождается с помощью тщательного компьютерного программирования.

Действительно, все стремительно менялось. В 1946 году The Musical Times опубликовал статью «Будущее фортепиано», в которой задавались такие вопросы, как, например, «почему мы зациклились на этом деревянном ящике?». «Я легко могу представить, например, прекрасные металлические инструменты, оригинально расписанные целлюлозной краской», — дальновидно провозглашал автор. Кроме того, «почему нельзя один инструмент научить звучать по-разному? Почему возможности клавесина XVIII века с его двумя клавиатурами не востребованы современными фортепиано?» С появлением электронных инструментов все это стало возможно.

К концу века новые разновидности фортепиано предлагали музыкантам поистине немыслимый набор тонов и тембров. Электропиано процветали в джазе, поп- и рок-музыке. Они даже привели к появлению на свет совершенно нового жанра, который окрестили прогрессив-роком или просто прог-роком. Отталкиваясь от обыкновенной песенной структуры, прог-роковые музыканты зачастую работали в более крупных формах и достигали небывалого доселе уровня композиционной сложности; им было свойственно заимствовать элементы из джаза и академической музыки, а также производить на свет «концептуальные альбомы» с эпической разверткой сюжета. В частности, Кит Эмерсон из группы Emerson, Lake & Palmer вдохновлялся произведениями Бартока, Баха, Яначека и Сибелиуса и порой вставлял отрывки из них в собственные композиции. А Дэйв Стюарт из группы Egg представлял так называемую кентерберийскую сцену — с подачи кентерберийцев прог-рок освоил методы академического авангарда и сюрреалистской поэзии. Что до истоков жанра, то их можно проследить в творчестве Фрэнка Заппы и его группы Mothers of Invention, а также в поздних работах The Beatles. Пика своей популярности жанр достиг в середине 1970-х — среди его наиболее ярких представителей можно назвать такие группы, как Yes, Pink Floyd, Genesis, Liquid Tension Experiment и Jethro Tull.

[84] Пер. Н. Гугиной и С. Грохотова.

[85] Каламбур, составленный из слов serenade (серенада) и nude (обнаженный). Исполнять «серенуду» надлежит с помощью двух поршневых свистков, двух казу, куртки-штормовки, шланга для душа, тромбуна (специфической разновидности тромбона, изобретенной Питером Шикеле) и струнных.

[86] Марка суперсовременных фортепиано, способных производить звук без участия живого музыканта, принадлежащая компании Yamaha.