Книга радости — книга печали: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Нина нашлась в игротеке. Ее малыши почти все были тут же и почти все рисовали. Все оторвались и посмотрели на вошедшего Костю, но дружного радостного крика: «Костя пришел! Урра! Здравствуй!» — дружного крика не раздалось. Да и неуместно бы. Нина подошла к нему, заговорила шепотом:

— Я уже была, ты не думай! И сегодня снова — после обеда! Света пока не хочет, чтобы я… Но я издали… Рентген показал, что в тазу только один перелом, и хирург сказал, удачный. И ноги. Самое главное, осколков нет! Это самое важное, а что не хочет меня видеть — пусть… Да, а ты знаешь про Фартушнайку?! Она очень переживала! И вчера от кровоизлияния в мозг — прямо на дороге.

Ну что ж, пусть считается, что переживала, что кровоизлияние.

Костя спросил о постороннем:

— Что это все рисуют у тебя?

Но оказалось, что невозможно сейчас здесь спросить о постороннем — все получается о том же!

— Это я попросила: как они представляют памятник Кубарику. Один мальчик из старшей группы сказал, что сделает настоящий памятник из камня. Потому я им задала.

Мальчик взялся сделать памятник из камня! Костя невольно вспомнил, что и Сапата начинал с могильных памятников.

Нина смотрела грустно и как-то отчужденно. Давно ли Костя поднимал ее в небо, а там, в вышине, отпускал и ловил — захватывающий танец, который не танцевал больше никто и никогда! Только накануне Нина кричала в телефон: «Прилетай скорей!» — и вот вдруг он здесь словно чужой. А ведь Нина не может знать, что произошло между Костей и Фартушнайкой там, на пустынной дороге, недалеко от развилки. Не может знать, но все равно, происшедшее словно разделило их прозрачной стеной.

Так мало их — людей, близких Косте, так трудно ему, кентавру, всегда было находить людей, родных по духу, — и тем больнее натолкнуться на прозрачную, но непробиваемую стену. Вот попробуй и реши: счастье или несчастье родиться таким, как он, — единственным?!

Костя потоптался.

— Так я, пожалуй, полечу. Передавай Свете привет. — Не удержался и добавил: — Если ей приятно от меня привет, после того как я ее перехватил там, у станции.

Нина старательно улыбнулась, но отчуждение чувствовалось в самой старательности этой улыбки:

— Да-да, передам. Когда она допустит меня.

— Так я полечу, — повторил Костя, и на этот раз Нина молча кивнула.

Костя чувствовал себя ненужным здесь, в «Козликах», и одиноким. И всегда он будет отныне одиноким — в самых людных компаниях. Потому что никому не сможет рассказать о тому что произошло на пустынной дороге неподалеку от развилки… Да, никому. Родителям? Нет. Лоське? Нет. Сапате? Нет. Дашке? Может быть, рассказал бы Дашке, но той не до брата, она занята своими страстями. Или даже нельзя и Дашке… От одиночества лекарство одно — полететь! То есть и там, на высоте, он одинок, но в небе одиночество привычно и естественно, а на Земле — тягостно.

И еще Костя подумал, что он все-таки сделал свое дело. Так говорится в каком-то известном романе, Костя забыл, в каком: «Сделал свое дело…» Вот и он сделал свое дело, хотя, может, и не очень умело: и для Нины, и для Дашки, и для того странного человека, чей голос слышал во сне. Сделал свое дело…

Костя скользил на распластанных крыльях в поисках восходящего потока. И поток нашелся — небывало мощный. Невидимая со стороны растущая в небо колонна. Костя застыл в невесомости. Наступало растворение.

Я лежу на спине и смотрю в небо. Синее небо, над которым вторым зрением, космическим, я вижу бездонную черноту и светящиеся пылинки звезд. Небо синее и черное одновременно — двуслойное.

Там, в небе, Костя Кудияш. Раскинул крылья, оседлал восходящий поток и парит. Поток возносит его все выше и выше, он уже кажется совсем небольшой птицей, потом точкой, потом совсем растворяется в небе…

Да, он совершил такое, на что я не решился. Пусть невольно, но совершил. Я-то думал, он сильный, он выдержит! А он?.. Наверное, и моя вина в том, что он не выдержал: я им восхищался, я завидовал его силе, но когда он эту силу проявил, я отшатнулся. Да-да, хоть он и не хотел того, что получилось, он не хотел, но все-таки получилось — и с этой минуты он стал мне чужим. Вот так: сами подталкиваем к поступку, а потом сами отшатываемся. И за это — за то, что отшатнулся! — я навсегда его теряю. Теряю часть самого себя…

Но я ему и благодарен тоже. Ведь я теперь не такой, каким был до него. Да, Костя сделал, как мог, свое дело. Для меня тоже. И мне его не удержать…

Больше мы не увидимся никогда.

Страшное слово: н и к о г д а. Самое страшное на свете! Ну невозможно же, чтобы уходили близкие — и больше  н и к о г д а. Если бы хоть изредка, хоть ненадолго. Хоть бы знать, что через год — ну или через три, если через год слишком часто — можно будет на пять минут… Хотя бы на минуту!.. Но нет, н и к о г д а.

Небывало мощный восходящий поток поднимал Костю все выше и выше. Никогда еще Костя не возносился так высоко. Все слилось внизу, а небо явственно потемнело, стало густо-лиловым. Среди солнечного дня начали проступать звезды. И совсем не хотелось обратно вниз. Исчезла ограниченность тела, ограниченность сознания. Костя был теперь всюду в этом небе, нет, шире — в этой вселенной — и в маленькой планете, и в огромных звездах… Растворение, к которому раньше он лишь с опаской прикасался, которое всегда сам прекращал, растворение это наконец наступило. Абсолютное. Безвозвратное…

Вот и все.

И последнее. Лермонтов описал, как Печорин убил на дуэли противника, в котором воплотилась вся современная ему пошлость. Очень решительно Печорин проделал это в романе, почти бестрепетно. Но сам-то Лермонтов в подобных же обстоятельствах всегда стрелял в воздух — вот что главное, вот что нужно обязательно помнить! Всегда стрелял в воздух и в конце концов был убит сам — рукой того самого пошляка, которого так гениально описал заранее, еще до того, как встретил.

Да, стрелять по живому Лермонтов не умел… Но почему-то необходим был ему этот выстрел в романе! Выстрел, которым он утвердил свою жизненную победу. А всякие Мартыновы — пусть они ловко устроены в жизни, пусть безжалостно и метко стреляют — они всегда в проигрыше, потому что не могут оставить после себя самого маленького рассказа, крохотного стихотворения. Пошлость обречена на бесплодие.

Против песни подлость бессильна.

Против мечты бессильна.