Производственный роман: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На открытой воде он изволил ответствовать на придирки двоих мужчин, имея за плечами вышеописанное: «Вот те на. Это в благодарность! Это!!! Берусь, делаю как следует, а теперь в меня за это плюют!» — «Кто тебя об этом просил, ну кто тебя об этом просил», — пели те свое. «Убийца есть убийца». — «А уха есть уха» — с этими словами он вскочил на ноги в маленькой пироге, так что та вот-вот готова была трагическим образом качнуться (почти ответив на забытый, но все же поставленный вначале вопрос; можно ли перевернуть), и, аж светясь от обиды — что, как лишь потом выяснилось, было наигранно, — воскликнул: «Кому-то же надо это делать, блин! И все-таки лучше, если это сделаю я, чем кто-нибудь другой, ничего в этом не понимающий, бессовестный отморозок! А вы в меня плюете! Неблагодарный народ!» С этими словами, зумибумм, назад на дно, чтобы теперь уже не только плеск волн, но и ритмичный хохот двоих художников «ивачили» челнок в связи с услышанной парафразой. (Может быть, он даже плюхнулся в воду, но его то ли вытащили, то ли было не глубоко. «Так всегда бывает».)

— — — — —

Дорогой друг новелла ваша интересна остроумна своеобразна заслуживает выхода в свет но опубликовать ее мы не беремся поскольку на (пропущено) длительный срок обеспечены принятым к печати (пропущено) материалом с благодарностью за оказанное нам доверие (пропущено) рукопись приложена дорогой друг у меня нет сомнений в вашем (пропущено) таланте (пропущено) рукопись вашей новой новеллы нам понравилась в меньшей степени из-за (пропущено) сути (пропущено) укладывающейся в четыре-пять предложений (пропущено) не стоило в начале (пропущено) так долго кряхтеть у нашей редакции возникло чувство будто что (пропущено) вы (пропущено) влюблены (пропущено) в (пропущено) собственный стиль (пропущено) для присланной нам подборки новелл это уже с определенностью характерно среди них удачна лишь одна (пропущено) самая последняя (пропущено) но (пропущено) из-за нее мы на этот раз не станем городить огород (пропущено) если вы разочаруетесь в своем без сомнения прекрасном стиле если напишете целеустремленно и экономично скомпонованную новеллу то мы с удовольствием ее примем и напечатаем рукопись прилагается дорогой петер твоя новелла великолепна к сожалению мое начальство кочевряжится раздражитель невинный венгерский язык еще раз подчеркиваю твоя рукопись доставила истинную чистую радость с тех пор как я в газете такого еще не читал пришли еще что-нибудь по возможности не больше десяти полос конечно не стоит и упоминаний что это не основной критерий дружески обнимаю.

Что за событие! Он просто стоит, будто врос в землю, а листы бумаги, порхая, слетают вниз. Что случилось? Случилось то, что мастер — как всегда — последним добрел до раздевалки, чтобы там вместе с товарищами по команде провести перерыв, который располагался между двумя таймами (ох уж это «между»); последним, потому что сначала ему нужно было отыскать язычок своей бутсы, ибо он был оторван и в пылу игры всегда ослаблялся, сбивался на сторону и ерзал, тогда он его выдергивал и швырял в сторону аута, хорошенько запомнив место, и в конце первого тайма «регулярно о нем забывал».

Итак, вместе с измочаленным язычком (вообразите себе этих двоих) он брел к зданию, когда… «Небо, друг мой, заслоняет огромный вертолет, тень его давит, звук хлещет, бурчит, клокочет и сбрасывает вниз эти листочки». Как огромные хлопья снега, изготовленные из переработанной бумаги листы с виньеткой порхали вниз; мастер останавливается, подставляет свое усталое, забрызганное грязью лицо дождю.

Дорогой петер свяжись со мной как-нибудь поговорим по душам коротко нет но наше уважение к вам отстается неизменным о твоей книге мы напишем с дружеским приветом будем польщены если со своими последующими трудами вы также обратитесь в нашу редакцию в первую очередь мы готовы опубликовать такие произведения в которых описывается стойкость и готовность к самопожертвованию и которые не превышают 8–9 печатных страниц с уважением и дружеским приветом.

«Будьте внимательны, киса моя, к этому «и». Оно может оказаться решающим». Итак, он стоял, замечтавшись, в вихре искусственного снега. Вертолет, большая стрекоза, упорхнул, внезапно глубокая тишина. Зрители внимательно наблюдают. Затем сзади, оттуда, где обычно стоит семья Либеро (если погода хорошая и все трезвые), кто-то крикнул: «Ты чего, Пети! Иди в душ!» — «Знаете, друг мой, это было не совсем доброжелательное замечание. Судить можно по Пети». — «Да иди ты к остальным и помойся!» — «Не обращайте на него внимания, Петерке, такие типы везде есть». Оказался он от центрального круга на стороне входа. И уйти хотелось, и остаться.

«Я прочел», — прогудел знаменитый человек Мастер взволнованно сидел на липком стуле из кожзаменителя, тогда еще с туманом неведения в душе, две руки зажав между двух ног, и ожидал именитого суждения. Его неопытность выпирала наружу, он полагал, что «прочтение» — это уже даже некая оценка по сравнению с «чтением», хотя и не мог придумать: какого характера это суждение. «Милый мой, ты очень талантлив». Мастер кивнул. (Не потому, что был согласен, а потому, что понял! Но кто же это сегодня сможет проверить? Кто?) Усики шевельнулись. «Слушай. То, что ты делаешь, очень интересно, но поверь мне, что и сам уже сталкивался с кое-какими тупиками» Мастер поверил этому без слов (начитанный он человек, в конце концов.) «Потому что то, что ты делаешь, — тупик, такой же самоцельный тупик, как у джойса сенткути и дьюлы, хернади». Мастер покраснел, потому что не рассчитывал на такую похвалу. Но затем выяснилось, что это была критика.

Уважаемый Петер Эстерхази мое начальство согласно с тем что это сочинение написано талантливым человеком, с которым надо поддерживать контакт если бы вы немного его подсократили это пошло бы сочинению на пользу и тогда мы могли бы его опубликовать петер ты с ума сошел такое в ежедневную газету быстро присылай другое и не делай из меня дурака привет а вообще-то чертовски хорошо чересчур хорошо мой дорогой друг у меня уже не было возможности перед сдачей рукописи позвонить или написать поэтому теперь вместе с корректурой сообщаю что две строчки нам пришлось вычеркнуть из твоей рукописи прошу тебя отнесись с пониманием и не переделывай по-старому с сердечным приветом.

Перед ним лежала издающая сильный запах корректура. Полтора года назад он сдал рукопись, и вот теперь плоды этого. И здрасьте-пожалуйста: червивые! Он изволил ходить взад и вперед на манер дикого зверя, бить хвостом и жалостно браниться. «Чтоб вам пусто было!..» Великий человек боролся. «Знаете, друг мой, это возмутительно! Как я дошел до того» чтобы думать о таком!» Уж простите, но, не правда ли, ему бороться с собственной трусостью и готовностью к уступкам, вместо того чтобы радоваться этой низменной сделке! Ему пришлось раскапывать в себе клубок справедливых (!) доводов относительно того, почему в самом деле можно вычеркнуть две помеченные строчки. Напр.: «Новелла не настолько хорошая, чтобы две строчки что-то в ней нарушили». Но в этот момент он встряхнул приличным конвертом: «Ну, да — тряс он им, — ну, да, однако же именно это и случилось». Малодушно размахивал он руками. «Какая разница! В Издании все-таки будет». Итакдалее — и так до позднего вечера. Или грудь в крестах, или голова в кустах, вот как непредсказуем творческий человек! Настолько неожиданны в нас выпуклости и провалы; человек, который сможет им угодить, должен быть не промах! Бедная Фрау Гитти и все те, кто за это получают зарплату!

Его очень изнурили самоистязания; постоянным несчастьем я считаю то, что его порядочные доводы стали непорядочными, да и вообще: что все превратилось в испытание на порядочность. И что это за вещи! «Знаете, друг мой, пятиразрядное предложение второразрядной новеллы чертикакогоразрядного новеллиста в, — он наклонил голову со скрипящим почтением, — в перворазрядном журнале! Большей ерунды! Вот, а потом один из эпитетов можно будет оставить в тексте, и мне, как герою, можно будет ехать домой, сначала на метро, затем на автобусе». Итак, ситуация заключалась в том, что он не хотел быть ни героем, ни предателем, а хотел быть прозаиком. Затем он напал на ход мыслей, уже столько раз служивший добрую службу.

Он вошел со смертельно округленными глазами в редакцию и дружелюбно сказал, что не вычеркнет. Ладно, сказал главный редактор (не поздоровавшись!!!), ладно, если мастер так, тогда и он так, и в таком случае он не может «протащить» материал. Мастер ответил, хорошо, но не сдвинулся с места. Последовала глубокая мужественная тишина. «Да Боже мой!» — воскликнул наконец с горечью главный редактор, ц эта человечность сделала его на минуту симпатичным в глазах мастера. «Для тебя так важно это проклятое предложение?» Ага: это ему уже было известно. И вопрос, и ответ (его ответ). «Нет. Так же, как любое другое». И любезно добавил: «Которое, конечно, такое же длинное. Потому что платят за вес». — «Я тебя не понимаю! Почему бы нет? Ведь…» — и занимающий ответственный пост мужчина изложил один из доводов, которых мастер накануне вечером добросовестно наштамповал сотню. «Нет никакого повода их вычеркивать». (Вот тот самый ход мыслей, который я имел в виду. Если у какого-то поступка на первый взгляд нет никаких отрицательных последствий, но при этом дело все-таки чуточку подозрительно, его сразу можно совершить. Вы попробуйте.)

Вновь тишина. «Знаете, друг мой, ради этого стоило все проделывать! Ради двухкратной тишины. Ради нее!» — «Слушай, друг милый, давай пойдем на компромисс». Прояснилось лицо у него. Мастер очень хорошо умеет идти на компромисс. Улыбается, улыбается и говорит, что нет. «Не совсем». Однако теперь плакать хотелось от всего этого! «Чтобы два взрослых» половозрелых человека уебывались над этим сопливым предложением…» По сути, речь шла о трех опре делительных конструкциях; из трех осталось два, единица вылетела; неплохое соотношение, «до боли неплохое соотношение».

Молча оправляется внутрь нападающий, бумага шипит у его щиколоток, как змея. «Вдарьте, Петерке, во втором тайме». Он как раз было наклонил голову, чтобы пролезть в махонький вход, когда вроде как в добавление последним выпархивает маленький, желтоватый, никчемный лист бумаги, минует трубу (летит вниз), оказывается перед трибуной, проделывает пируэт, как будто он передумал и хотел бы вернуться назад. Все смотрят на него. («Пересохшие губы, морщины, углубления, румяна, помада, ямы глаз, глазная слизь, щетина, кожная складка, складки пальтишек, ветер, пыль в глазах, в волосах».) Мастер тянется вверх, приходится встать на цыпочки, ловит его. Его окружают лица и дыхания. «Бумага о перерегистрации», — шепчет один. «Полное имя!» — восклицает другой. И, уже без остановки, доходит до громкого крика. «Дата вступления в клуб!» «Родился!» «Место!» «Дата!» «Рекомендация». «Название нового общества!» Вновь тишина. В руке у мастера бумага. Пальцы напряжены.

Затем снова ползком в раздевалку, последним, в руке найденный язычок бутсы, по большому зеленому квадрату ветер гоняет бумажные клочки

— — — — —

Мастер взял мадам Гитти за руку. Изумительна эта рука, надорванная стиркой пеленок, разъеденная порошком, сначала пересушенная, потом… а затем нечто гноящееся ноющее-чешущееся; взять это в руку, ощутить настроения кожи, осторожное пожатие разбухших пальцев!.. Уложив спать детей, двое родителей безответственно окунулись в поздний летний вечер, чтобы в ближайшем кабачке оказаться за скромным, но богато приправленным ужином. В матери то и дело поднималось беспокойство, но мастер с решительным отсутствием чувства время от времени ее обезоруживала «Не волнуйся, имущество застраховано!» Итакдалее. Перед кабачком на фонарном столбе они увидели объявление, интересное. Следующего содержания:

Мастер хмыкнул. «Я думал, что за кро-о-олика дают больше… Хотя… Что такого особенного может уметь этот кролик?» Он дотронулся до столба: «А вот великолепно просмоленное бревно!» В этот момент откуда-то из глубины некто произнес: «Петерке, наверное, достаточно будет сказать, что с вами хочет говорить Президент». Оп-ля! И мастер только и заметил болтающийся просторный заплечный мешок субъекта! «Яне хочу есть», — сказал он вдруг; но это заявление осталось без каких бы то ни было последствий.

Внутри звучала жалкая музыка. «Над этим надо хорошенько подумать». — «Я подумал. Подпишу. Если дадут работу, подпишу». Мастер вскочил от стола, женщина хотела было что-то сказать: однако мастер удалялся, а ругаться ни капельки не хотел. Он держал путь в направлении отхожего места, вблизи хорошо различив громадные буквы: женский. Итак, когда он вошел в другую дверь, после приятного тепла зала его пробрал тамошний неприятный холод, который, вероятно, беспрепятственно проникал сквозь разбитое оконное стекло; итак, когда, значит, мастер без раздумий тотчас же потянулся к ширинке, чуть погодя он все же задумался: да или нет: вот в чем был вопрос («как, друг мой, и в более справедливых, ясных ситуациях»). Решила нужда, а резкость, в какой-то степени, былауравновешена чистотой и отсутствием запаха. Когда он победно вернулся к столу, то вопросительно взглянул на мадам Штти, которая кивнула. «Я заказала. Фрикаделек из печени не было, так что тебе я заказала с манными галушками». — «А пиво?» «Мы договорились, что не будем пить пиво, потому что от него клонит в сон». — «Я всю дорогу считал, что мы будем пить пиво». — «Нет». — «Не страшно. А что вместо него?» — «Минеральную воду». — «Минеральную воду?» — «Да. И я попросила, чтобы она была не слишком прохладная». — «Да», — кивнул он терпеливо, а затем сказал, что если бы ему навскидку пришлось назвать своими именами вещи, которые лучше (здесь он немного повысил голос) теплой минеральной воды, тогда, ему кажется, ей бы пришлось в смущении ломать крошечные, но хорошей формы руки. Мадам Эстерхази обиженно ковырялась в принесенных манных галушках. «Сухие и холодные». — «Как хорошее белое вино». — «Но это манные галушки».

Мастер, хихикая, заметил (то есть он опять изволил подслушивать, подстерегать тайны, загадочные послания действительности, плывя навстречу лучшим представителям человеческой расы), что сидящая за соседним столиком женщина никак не решится произнести: Pinot Noir («…нам этого… этого, ноара»). Мужчина рядом с ней кивнул. «Странные какие-то», — сказала мадам Гитти, руководствуясь женским интуитивным методом, так его называл мастер, от которого ему «на стену лезть хочется»; точнее, он признает его практическую эффективность — а именно, если о ком-нибудь мадам говорит: у этих крошечных поросячьих глазок хитрый взгляд, — с таким человеком он тоже будет немножко осторожнее, — однако по отношению к себе считает метод («к сожалению») неприменимым. «Только если уж напарываюсь на факты». Лицо соседки было очень интеллигентным, однако вместе со спутником она выглядела грубой. «Женщина эта…» — прошептала тихо мадам Гитти. Мастер очень разозлился.

Когда он после чуть несвежего, но не лишенного колорита так называемого блюда шеф-повара, на славу сдобренного приправами, в два присеста выдул минеральную воду, а затем, показав официанту бутылку, сделал однозначный жест, чтобы повторить, мадам Гитти снова была на коне. «Проси прощения». — «Прошу прощения», — тотчас же ответил мастер. «Прощаю», — тотчас же ответила жена. Мастер спросил официанта, почему тот принес рис, когда полагается смешанный гарнир. Буквально он спросил так: «Почему это рис — смешанный гарнир?» — «Если бы вы сказали, я бы поменял. Наверняка повар перепутал», — ответил официант. В руке у женщины с интеллигентным лицом полыхала спичка. Мадам Гитти, протянув над столом руку, погладила произрастающую в углу рта мастера волосинку. (Плод недобросовестного бритья.) «Травинка», — сказала она, вызывая у мастера такую радость и смущение, что он долгое время без слов смотрел на рассчитывающего официанта, который услужливо вырос перед ними со своей ручкой. Затем он опомнился от супружеского экстаза. «Было одно блюдо шеф-повара, но вместо смешанного гарнира мне принесли просто рис — Он ждал, официант нетерпеливо склонился над ним. — Я это сказал не из-за денег, а в качестве жалобы». — «Только не думайте, пожалуйста, что кому-то от этого есть выгода». Они посмотрели друг на друга. «Естественно, я сам так не думаю… Однако я также не думаю, чтоб это было доброжелательной ошибкой». — «Приносим господину свои извинения». Он изволил заплатить. (Женщина рядом с ними швырнула на стол пятьдесят форинтов и, отрыгивая, выбежала вон. «Что за народ!» — отыскивал благодатную почву в мастере и его жене главный официант. Но он уставился на лицо мужчины, оставшегося у того стола в одиночестве. На нем было удивление и знание чего-то, «странное знание, из-за которого я мог бы ему и позавидовать, и посочувствовать».)

Выл ветер, а он ходил по улицам. Президент ждал его. Он достиг длинной террасы, которая вела к ржавой железной двери. Та со стоном и скрипом отворилась, и можно было ожидать, что в ужасе начнут метаться милые летучие мыши и зашевелятся пауки в своих паутинах. Но еще до этого отвернулись молодые люди, свесившиеся с высокой, разрушающейся стены, которая окружала террасу. Они облокотились на стену, локти у них были в пыли, кирпичной пыли и известке, у кого как — в зависимости от того, кому какой выпал интервал, — но у всех. Что производило крайне забавное впечатление. Когда он двигался вдоль террасы, облокотившиеся юнцы по очереди поворачивались к нему спиной. В нем этот переход не вызвал радости. «Певучий» шаг сейчас на этот раз не давал ему преимущества. По ту сторону балюстрады, внизу, пышнел зеленый газон, где проходила тренировка. Судя по всему, здесь находились травмированные, освобожденные, отлынивающие и тормоза! Мастер почувствовал по этому поводу некое превосходство. Несмотря на свое плохое зрение, он обнаружил знакомого, правда, тот, отделившись от опоры, оказался от него чуть ли не в двух метрах. Высокий, элегантный парень, один из лучших центровых с окраин (с тех пор он уже стал профессионалом, — Э.), в своей черной майке, узких итальянских джинсах (на коже), окликнул его. «Хорошие у тебя джинсы, Пепе». — «Из Вены», — ответил тот извиняющимся голосом. Интересное нововведение, они не стали останавливаться для разговора, мастер замедлил шаг, как бы продолжая двигаться по эскалатору, и его знакомый перенял это движение («вектор движения»), а затем все равно отстал. Но не будем торопить события, какими бы мелкими они ни были (господин Банга, спасибо, дорогой господин Банга!), торопить! Речь шла о вельветовых «леви», вообще-то, хотя не хотелось бы увязнуть в деталях. Высокий парень конфиденциально прошептал: «Сейчас?» — «Угу». — «Вместо Моки?» Он пожал плечами. Не хотелось думать о том, что, возможно, придется заменить д-ра Моку. Хотя… кого-то, естественно… «Знаете, друг мой, это была великая линия нападения, не понимаю даже, зачем ее хотели разворошить. Может быть, между Освальдом и д-ром Мокой что-то произошло? Или инженер-химик просто состарился? Хуш, Баша, Освальд, д-р Мока, Угроцки. Сюда нужно попасть. Угроцки — венгрофицированная фамилия, от Урин. Наверняка подсказали». — «Отсеки их по-настоящему». Мастер — уже немного обернувшись назад, вблизи от заржавелого монстра — кивнул. Два будущих товарища по команде улыбаясь посмотрели друг на друга. Потом он окинул остальных взглядом, они смотрели на них. На террасе все были в джинсах, на манер молодых. Он ловил взгляды и некоторые обрывки слов. («Это Эстерхази». — «Да». — «Кто это?» — «Парень из Чиллагхеди». — «Защитник?» — «Кто?» — «Это старший брат Эстерхази».) Здесь было бы тяжело произвести оценку, точнее, можно было только предварительно; это он и сделал.

За тяжелой, необъятной и старинной дверью, однако, проживали совсем не пыльные летучие мыши, а располагался новый, поддерживаемый в чистоте коридор, куда выходили конторские помещения. У первой двери, из-за которой раздавался звук, он остановился. Не веря себе, прислушался. «Мотыга в эту пору в особом почете». Он в изумлении наклонился к замочной скважине; по сути, лишь намеревался наклониться, но призыв: «Сюда, Петерке, сюда!», прогремевший с того конца коридора, из недосягаемой дали, застал его все-таки в невыгодной позе. «О-па», — самокритично выпрямился он снова, имея в виду опять-таки намерение. «Приветствую», — подал ему руку кричавший. «Приветствую», — сказал мастер непринужденно. Он и не знал даже, кто тот, кому он подает руку. «Заходи, заходи… давай-ка сразимся по-крупному». — «Нужно сражаться?» — спросил доверительно мастер. «Знаешь, как это бывает…» Он подталкивал мастера. «Позвольте, господа, представить вас друг другу». Он любезно, пройдя проверку на способность к адаптации с оценкой «отлично», улыбнулся.

«Отчасти это наша новая надежда, его, наверно, и представлять не надо было, ведь мы как раз тебя ждали, Петерке. И тогда по очереди. Товарищ главный инженер, президент секции, пожалуйста, оп-ля, стул, пожалуйста, товарищ генеральный директор, ай-яй-яй, с этого надо было начать, простите, товарищ генеральный директор — президент клуба, он президент клуба, так, два наших страстных активиста, их ты, хе-хе-хе, уже знаешь. — (Мастеру припомнились заплечный мешок, польский «фиат», который медленно рулит по темной улице, «как будто там сидит влюбленная парочка», предупреждения, сделанные сдавленным голосом, сквозь зубы, с благими намерениями…) — Вот два товарища из организации (эдакие власть имущие; «власть имущие в двух экземплярах, друг мой»), ну, и я собственной персоной. Приветствуем». — «Приветствую». Сев в удобное и глубокое кресло, он изволил практически исчезнуть среди множества толстяков.

Председатель говорил, обе половины, по сути дела, молчали. «Слова так и сыпались»; мастер напрасно внимательно слушал (вначале), он ничего не понимал, только одно: этим непониманием он ничего не теряет. От жужжания его охватила дежавю. Он недавно точно так же сидел, на приеме, во время своего европейского турне. «Ну, матушка, — сказал тот, кто давал прием, своей решительной жене, — ты можешь с настоящим графом поужинать», — «Две дюжины», — пробивало себе дорогу чувство языка. Там одна речь сменяла другую, он с удовольствием прислушивался. «Что ни возьми, все шедевр, без преувеличения. Эта поверхностность никогда не бывает нарушена, скажу я вам!» Он был отчасти во власти эстетического переживания, отчасти же его тошнило по поводу того, что он вообще забыл на таком приеме. «Дядя Миклош, — прошептал он находящемуся рядом с ним настоящему мужчине, — дядя Миклош, давай отсюда слиняем. Пожуем булочку и посмотрим на Европу». («Потому что дело шло к тому».) Мужчина кивнул, окутавшись мудрой улыбкой. В этот момент коммунист коммунистической Венгрии вызвал улыбку на устах многих западных интеллектуалов смелой и обдуманной шуткой. Но мастер был не такой. С простой строгостью он сказал из-за бастиона аперитивов: «Я этот анекдот знаю, только там про Картера». (И говорить не стоит, это была неправда, в силу того, что анекдот, который он знал, тоже был не о Картере.) Заявление мастера являло собой запутанное высказывание, невозможно было понять: нападает он или одобряет. (У мастера так часто; ибо он ни то и ни другое! в этом соль! потому что ни то и ни другое.) Здесь и там он слышал понимающее сопение, но чаще просто звон бокалов на ножке. «Хорошо, — закхекал рассказчик анекдота, — очень хорошо. Наверное, — подмигнул он, выдавая себя, и хихикнул, — наверное, и для меня было бы лучше, если бы я тоже… хм… знал его о Картере». На что мастер ответил, как нож или колотушка: «Не думаю». И, выпив залпом слишком сладкий аперитив, улыбнулся кое-кому… «Боже мой», — сказал он после супа на венгерский манер. «Что ты бормочешь?» — бросил ему господин Миклош. Прибл. в это время был положен на язык и таял судак орли. Господин Миклош с набитым ртом прошептал; «Операция «Булочка» откладывается». — «А я твердо, молодечески рубанул: хорошо!» Однако не все было так хорошо, потому что, когда они прошли наверх и на улицу, он изволил покачнуться — по всей вероятности, из-за пульсации света и духоты воздуха, а не от потока подлости — и снова тихо сказал: «Боже мой». Господин Андраш рядом с ним кивнул с высоты. Положив руки друг другу на плечи, они вымелись вон (но сначала со всеми, как водится, попрощались; мастер намеренно не поцеловал ручки, хотя это там в моде; «на улице-то и подавно!»).

«Слушай, что касается наличных, мы можем выплатить их только по частям, но я полагаю, Петерке, это не проблема. Твою милую маму… как же ее… да: милую маму Лили возьмем уборщицей, за полгода получишь десять». (Ха-ха: в то время добрая женщина уже была уборщицей для господина Марци!) «Каковы условия товарища спортсмена?» — спросил один из товарищей, товарищ от организации. Председатель сверкнул глазами на мастера. Он изволил его понять. «В сущности, никаких». Тот кивнул из-за солнечных очков («О, это слишком характерно!»). «Работа нужна», — сказал нападающий. «Парень математик», — пояснил оратор. Товарищ главный инженер утвердительно кивнул: «Можно устроить». Посмотрел на мастера: «Четыре». Мастер затряс головой. «Четыре тысячи, — пояснил инженер, затем, увидев выражение лица мастера, фильтровал дальше: — в месяц, имеется в виду». — «А что нужно делать?» — спросил он. Товарищ главный инженер отмахнулся. «Однако прошу тебя не путать день зарплаты и, по возможности, получать деньги еще до обеда». Лицо мастера выражало ожидание, относившееся еще к вопросу: а что нужно делать? Неизменная открытость, нерешительность лица вызвала смущение в комнате. Мастер как бы продолжал сидеть на карусели: «геометрия смещена», он отмечает мелкие, кажущиеся бессвязными детали: товарищ генеральный директор сопит, товарищ главный инженер копается в волосах, лепешечка перхоти бело падает вниз, один из власть имущих ковыряет нос, снаружи слышатся издаваемые спортсменами приглушенные звуки. «Лайош, заходи с краю!» — «Это Хуш», — узнает мастер. Хуш — давно известный талант, быстрый, жесткий, хорошо делает передачу, только с причудами. Товарищ генеральный директор как раз раскрыл рот, чтобы что-то сказать, как власть имущий начал говорить (как бы синхронизируя его): «Тогда давайте поговорим о перерегистрации».

Ситуация накалялась. «Это просьба или ультиматум?» — спросил мастер спокойно. «Ультима-атум? Но дорогой товарищ спортсмен Эстерхази?!» — «Знаете, друг мой, — растапливал лед своим добродушием мастер, — знаете, в дрожь бросало оттого, и до сих пор бросает! — что я не верил, не мог поверить ему, что это всего-навсего треп. Хотя, — покачал он своей умной головой, — возможно, это правда был только треп». (Ох, господин, эти мне «возможно», эти «возможно». Сказал бы я здесь пару ласковых. Мастер утверждает: возможно, все было тем, чем казалось. Возможно. Но пусть тот, кто уже испытал на себе разную власть, скажет, что такое «возможно», хотя это следует знать. Ведь какова вероятность того, что Наполеон на белом коне, сайка наголо, въедет на полном скаку в шипящие клочки пены для ванны? Знайте же: 50 %. Потому что он, возможно, въедет, а возможно, и не въедет. Так вот это и есть «возможно», о несчастный мой господин.[51])

К товарищу генеральному директору вернулся дар речи. «Мы знаем, что вас зовет и «Ланг». Или «Эрдерт». Все равно. Вы получите все, Петерке, что только пожелаете».

Без сомнений, достаточно пищи для смеха дает наблюдение за тем, как за него борются два клуба III лиги… (Не преувеличивайте, mon ami, лишь один из них».) Но ведь если человек — он, имеется в виду, — находится внутри мира, тогда этот мир совершенен. В таком случае нет разницы между великолепным, как говорят, травяным покрытием «Непштадион» и твердой, глинистой поверхностью стадиона «Голи», испытывающей подошвы на прочность. «Друг мой, для этого стадиона нужна специальная погода». В свою очередь, в силу схожести ситуации и ее же общественной значимости, в крут ассоциаций неизбежно попадает и господин Марци; да он и так его любит.

И очень даже забавно, что когда вокруг «Марцики» начался тарарам и в родительский дом заявился уполномоченный именитого клуба, там тоже прозвучали эти слова: «Марци получит все, что только пожелает». Там сидели глава семьи, подавленная мать, мастер и… но это пусть будет сюрпризом. Седовласый журналист начал смеяться, как добродушная лошадь, выставляя красивые желтые зубы. «Послушайте, уважаемый, я вам расскажу одну историю… Один из моих сыновей, — (да будет известно читателю: речь идет о господине Дьерде, без сомнений), — в два года посмотрел на полную луну, — талантливый переводчик едва мог сдерживать веселье, — посмотрел и говорит: Хоцу это. Не знаю, понимаете ли вы меня». Целые очки обеспокоенно блеснули. Уполномоченный несколько нервозно, потому что не знал, торгуются Эстерхази или просто дураки, сказал: «Послушайте, уважаемый. Мы взрослые люди. Шварц ауф вайс[52]«. «Шварц ауф гельб[53]«, — ляпнул мастер крайне остроумно, сдав, таким образом, экзамен по историческому мышлению на «отлично», но остальные были поглощены кровавыми подробностями практической стороны — им было до него как до лампочки. Мало того, отец мастера процедил: «Не надо их недооценивать». — «Послушайте, уважаемый, будем говорить начистоту». Он набрал побольше воздуха: «Даем вдвое больше, чем «Фради». Тогда из-под кровати — это и есть обещанный сюрприз! — раздался смех гнома: «Не напрягайся, приятель», — сказал господин Марци, который хитро туда спрятался; фрадист до мозга костей способен на такие выкрутасы: даже из-под кровати! «О, Марцика очень хороший мальчик, с ним не будет никаких забот», — быстро и невинно сказала мать мастера.

[51] Э. П. не согласен с этой масштабной точкой зрения.

[52] Черным по белому (нем.).

[53] Черным по желтому (нем.).