Ну, это-то я и без него знала.
Мне другое было обидно: Рассвет мог безбоязненно ходить по Отстойнику ночью. Собаки его знали, и ни одна тварь по дороге нас не укусила, на забор не загнала, а ведь встретили не меньше десятка.
Глава пятнадцатая
А РЯХА…
А Ряха…
А Ряха меня бессовестно мучил. На своей полянке. Он стоял передо мной практически голый, в одних трусах и требовал:
— Видишь разделение?!
Ни шиша я не видела, хотя и честно старалась.
— Да ты что, слепая что ли? — выходил из себя Ряха. — Ну вот же оно идёт, поняла?
Это был один из пунктиков его подготовки, на котором он явно свихнулся: оказывается, когда мышцы просто бугрятся шарами под кожей, — еще не совсем шик.
Самый шик наступает тогда, когда каждую отдельную мышцу можно без труда различить и между соседними явственно проступает ложбинка-впадинка-бороздка. Вот это было мощно.
Ряха тыкал пальцем в свое могучее бедро, показывая это самое разделение, которого он так тщательно добивался, и требовал, чтобы я теперь осмотрела его со всех сторон, отметив места, где разделение было хорошим, и места, где над этим самым разделением надо было ещё поработать.
Руки, по мнению Ряхи, у него были в порядке, — где надо, получились бугры, где надо — борозды.
Ноги тоже приближались к идеалу, чему немало способствовал мой вес на его шее. Ещё немного поприседать и мышцы на бёдрах окончательно приобретут каменную твёрдость и рельефность — уже сейчас, стоило Ряхе чуть напрячь ноги, и над коленями проступали ромбы, а сами бедра вполне могли довести до истерики начинающего портного.
А вот спина Ряху тревожила — широчайшие мышцы спины, когда он их расправлял, как орёл крылья, впечатляли своей шириной, но вот там нужное разделение выражалось слабовато. Это показал тщательный осмотр с помощью полированного подноса и зеркала, позаимствованных предусмотрительным Ряхой у пассии с очаровательной кормой.
Не нравился Ряхе и его живот. Оказывается, то, что он напоминал стиральную доску, всю в твёрдых поперечных валиках, было, конечно, круто, но не совсем.
Совсем круто наступало тогда, когда живот становился не в полосочку, а в квадратики. Вот это было да… То, что лекарь прописал.
Зато голенями Ряха гордился, к ним у него претензий не было, — когда он напрягал ногу, сзади вспухало два шара, а я, сколько ни делала так же (ради интереса), и один-то никак не проглядывался.
Ряха посмотрел на мои попытки проявить икроножные мышцы и только хмыкнул.
На сём мы и расстались до завтра.
Ночью сгорела таможня.
Точнее её здание.
Сама таможня, как известно, в огне не горит и в воде не тонет.
Не очень-то он и испугался, тот загадочный, кого мы упустили на складах.
Точнее, они упустили: я никого не ловила.
Отдышался, видно, чуток, новых людей нашёл — и принялся за старое.
Точнее, за новое: таможня, это уже не мелкие лавочки, не склад — это уже покушение на власть.
Да Медбрат с ней, пусть бы сгорела, — но поглядеть на её пожар, порадоваться, сбежалось пол-Отстойника. Претензии к этой службе были у многих, хотя, справедливости ради, надо сказать, что для большого количества людей она была щедрой и заботливой кормилицей.
Ну и мы рыжие что ли? Тоже подхватились и поехали смотреть. Граду эта контора была вообще как родная, он там столько времени проводил, дела Ракушки утрясая, сколько иной клерк за жалование не отсиживал.
Только Лёд не поехал, когда постучались к нему в комнату, послал всех посмотреть и от его имени, буркнув из-под одеяла:
— Если в этом несчастном Отстойнике на каждый пожар глядеть, спать когда? Катитесь, любопытствуйте. А мне в кои-то веки сон интересный снится.