— Слушай, пошли пожрем, — деловито предложил Глеб, отсмеявшись. — Я, когда нервничаю, постоянно хочу жрать.
— В таком случае, ты нервнобольной, — сказал я насмешливо.
— Чего это вдруг? — не понял Глеб.
— Да ты все время хочешь жрать!
— Пожалел, да? — укорил Глеб, вышагивая рядом со мной на кухню. — Для друга кусок пожалел, да?
— Боюсь, как бы ты не подавился.
— Не дождетесь! — ответил Глеб классической цитатой из знаменитого еврейского анекдота.
Мы быстро сварганили яичницу из пяти яиц с салом, нарезали сыр, колбасу, свежие овощи…
— Удар по печени, — сказал Глеб, с вожделением оглядывая продуктовое изобилие на столе.
— Что ты сказал? — спросил я и оторвался от буханки черного хлеба, которую торопливо кромсал большими ломтями.
— Ничего, — ответил Глеб. И поторопил:
— Пилите, Шура, пилите!
Через полчаса мы сидели за разгромленным столом, сыто отдуваясь.
— Это просто праздник какой-то, — сказал я расслабленным голосом и икнул.
— Чаю налей, — попросил Глеб.
— Сам налей.
— У меня сил нет.
— И у меня нет.
— А ты меньше разговаривай, — посоветовал приятель. — А то, как бабка на базаре: ему слово, а он в ответ все десять…
Я ухмыльнулся. За что я Глебку нежно люблю, так это за его безграничную потрясающую наглость. Но доводить эту мысль до приятеля не стал. С трудом вылез из-за стола, достал из шкафчика чашки, сунул в них по пакетику «Липтона» и бухнул чашки на стол. Включил электрочайник и предупредил:
— Кипяток сам нальешь.
— Ты нагло пользуешься моей кротостью, — сказал Глебка, ковыряя в зубах спичкой.
Мы немного помолчали, испытывая тупое блаженное чувство насыщения.
— Представляешь, — сказал Глебка, нарушая молчание. — Поэт Фет именовал это истомой.
— Что «это»?
— Состояние после сытного обеда, — перевел Глеб.
— Воспитанный человек, что ты хочешь? — одобрил я. — Не то, что ты, свинья! Натрескался, и давай в зубах ковырять!
— Я тебе не Фет!
— Это я давно заметил.
Чайник закипел и отключился с тихим деликатным щелчком.