К вулканам Тихого океана: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Старик» — начальник района, представитель австралийской государственной власти, на нем огромная ответственность и множество обязанностей, большие (может, даже слишком большие) полномочия. Он располагает отрядом полицейских из местных островитян и несколькими белыми помощниками. Это сухощавый сорокапятилетний мужчина в тщательно отутюженной и подогнанной форме, которую я уже описывал.

В просторном помещении полицейского управления с единственным письменным столом, несколькими стульями, лениво вращающимся у потолка вентилятором и портретом английской королевы Елизаветы в позолоченной раме мы получаем первые наставления. Ян к подобным указаниям привык — на Новой Гвинее он не впервые, — а я нет.

— Запомните, ребята, закон есть закон. Носильщику или кому бы то ни было за любую работу вы не имеете права (!) платить больше шестидесяти центов в день. За сверхурочную работу — добавочные двадцать центов, и ни цента больше. Ну, немного табаку, какие-нибудь там газеты. И не будем устраивать лишних неприятностей. И вообще, прошу вас, будьте осторожны, особенно там, на горе.

Спустя минуту нам уже стало казаться, что он не знает, о чем нам еще сказать. Итак, «закон есть закон», а мы можем идти к Питеру.

Выезжаем, как только начало светать. «Лендровер» лениво берет разбег, мы едем навстречу слепящему солнцу, выглянувшему из-за мглистого силуэта Ламингтона. Дорога идет мимо плантаций кокосовых пальм, а под их сенью растут деревца какао. Это еще одно богатство страны. Проезжаем миссию Согано, а дальше, кажется, дорога обрывается. Водитель, не сбавляя скорости, ныряет в просвет в джунглях. Как свидетельствует указатель, это и есть продолжение дороги. Наконец останавливаемся. Мы в деревне Кендата, кругом хижины папуасов.

Возле нашего вездехода образуется стена из полуголых людей. Маленькие дети прячутся за своих мам, которые в учтивом отдалении от нас образовали живописную группу. Кто-то из малышей в конце концов расплакался. Наш вид не радует их. Ребята постарше разглядывают нас и вертятся возле машины, взрослые громко беседуют с водителем и переводчиком.

Ян невозмутимо выгружает из вездехода вещи, распаковывает сумки, переодевается и переобувается. Я только стою и смотрю. Мне грустно. Не могу смириться с тем, что для этих смуглых, худосочных от недоедания, запуганных, но при всем этом красивых детей я лишь «белый господин». Чувствую, что за каждым нашим движением следят десятки глаз, и это не только любопытство. Ощущение, к которому я тяжело привыкаю и которое и после двух лет пребывания в Меланезии никогда не оставляло меня, твердит мне, что между нашей цивилизацией и культурой меланезийцев существует какое-то недопонимание. И по нашей вине.

Договариваемся, что сегодня же мы уедем из деревни и попытаемся подняться как можно выше, подойти ближе к вершине. Небо затянуто облаками, хотя дождя нет, о лучшей погоде нельзя и мечтать.

Нам нет необходимости искать Барнабаса, о котором говорил Питер Маккензи. По поведению людей, собравшихся около машины, можно определить, кто интеллектуальный лидер Кендаты. Серебряная цепочка на шее и бриджи из магазина готового платья подтверждают его привилегированное положение. К нашим услугам уже готовы несколько носильщиков. Переводчик выбирает из них четверых, и, мне кажется, именно тех, кого выбрали бы мы сами.

— Господа, прошу вас, мне не надо денег, я просто хочу идти с вами. Пожалуйста. Я говорю по-английски, остальные нет, только Габриэль немного.

Это говорит одиннадцатилетний мальчик, ему интересно, чем мы будем заниматься. Он действительно немного знает английский, поэтому мы разрешаем ему идти с нами. В лесу он ориентируется лучше нас. Мы, конечно, понимаем, что он не откажется от вознаграждения. Еще полчаса — и мы покидаем деревню, где согласно договоренности несколько дней спустя нас будет ждать переводчик с машиной.

Вместо рюкзака я несу только фотоаппарат, геологический молоток и сумку с аэрофотоснимками, картами и блокнотом. Пока мы оглядываемся, смотрим на хижины, на крохотные поля, наши босоногие носильщики исчезают в джунглях. Они идут, слегка приседая, и их раскачивающийся шаг напоминает бег рысью. Пока главное для нас — скорость. С этого момента и до вечернего привала, как мне кажется, и Ян позже согласился со мной, нам приходилось либо догонять наших носильщиков, либо всеми силами стараться не отстать от них, а ведь они несли на спинах в десять раз больше нашего. То ли инстинкт самосохранения — боязнь потеряться в зеленой полутьме тропического леса, — то ли подсознательный и неоправданный страх за наш багаж вынуждает нас к такому темпу похода. Самолюбие не позволяет нам выговорить слово «потише» или хотя бы «передышка». Рубашка прилипает к телу, на очках выкристаллизовывается соль, ботинки мокрые, ноги не слушаются. Я уже несколько раз падал, цепляясь за камни или скользя на мокрой траве. Возлух почти густой, влажность, наверное, сто процентов. Ничего не видно, даже неба, идем в джунглях как по туннелю. Понятия не имеем, какая погода. Меня тревожит чувство, что мы потеряли ориентацию. Через два часа ходьбы, а вернее, бега за носильщиками я наконец отваживаюсь и предлагаю сделать остановку. Уже три часа дня. Один из носильщиков отвечает мне на пиджин-инглиш[8]:

— Лик, лик, сэр.

Это значит, что идти осталось немного, «совсем чуть-чуть». Через полчаса тот же ответ, и так несколько раз. Время идет, высота на альтиметре все больше и больше, аэрофотоснимки, которым мы так радовались, нам ни к чему, потому что мы и представления не имеем, где находимся. Компас тоже говорит нам немного, дорога невероятно извилиста, и минутами мне думается, что мы ходим по кругу. Одно успокаивает: высота на альтиметре все время растет. В пять вечера он показывает тысячу метров над уровнем моря. В густых зарослях идем к привалу; по словам носильщиков, еще «лик-лик».

В шесть здесь уже темнеет. В тропиках переход от света к темноте моментален, в половине седьмого уже темно, как в погребе. Наконец-то мы можем раскинуть лагерь, носильщики выбирают полянку, вокруг ничего не видно, снизу поднимается туман, тьма сгущается. Наши проводники вырубают мачете место для лагеря, срубленные ветки и кустарник пойдут в костер. Наши спутники приносят колья, не проходит и десяти минут, как готов каркас, на него мы набрасываем брезент, расчищаем место для спальных мешков, натягиваем москитные сетки. Разводим костер и зажигаем французскую газовую лампу. После этого раздаем носильщикам пачки табаку, газеты, спички, консервы.

Долго рассматриваем показания альтиметра, карты, аэрофотоснимки. Сейчас мы находимся в самой глубине леса на высоте 1200–1500 метров над уровнем моря. За день мы одолели более тысячи метров.

— Судя по этим снимкам и карте, мы уже должны были бы пройти пояс растительности, — говорит Ян.

Это нас несколько тревожит. Не завели ли нас проводники куда-нибудь в другое место, что кажется неправдоподобным, но расспросить их мы не решаемся. Носильщики сидят вокруг огня с ружьями между колеи и о чем-то тихо говорят. В джунглях, полных странных звуков и шорохов, они выглядят очень таинственно.

Забравшись в спальные мешки, заносим последние наблюдения в блокноты и засыпаем, так и не успев поесть.

Ночью идет дождь, мы просыпаемся и жадно пьем воду, которая собралась на брезенте. Наши провожатые сидяг вокруг огня и беседуют, будто им нипочем ни дождь, ни позднее время.

Утром все становится на свои места. Из нашего лагеря хорошо видны два небольших кратера, напоминающих ярко-зеленую сахарную голову. Мы на внешней юго-восточной стороне кратера вулкана Ламннгтон. Немного стыдно за возникшие у меня вечером подозрения. В этом удобном лагере мы пробудем несколько дней.

Нашему хорошему настроению вскоре приходит конец: ни один из носильщиков не хочет идти дальше в гору. Никак не можем договориться. Чаще всего они повторяют слова «дьявол» и «огонь». По-видимому, не знают, как объяснить по-английски, что им страшно. После долгих уговоров наш одиннадцатилетний приятель и Габриэль соглашаются сопровождать пас к вершине. Остальные уходят, но минут через пять возвращаются и остаются в лагере.

Два часа энергичного подъема по крутому склону — и мы на краю кратера посреди густого леса. Внутренняя стена кратера, имеющего примерно километр в диаметре, покрыта буйной растительностью. В центре торчит «собор» — огромная насыпь из гигантских глыб и скальных обломков всевозможных размеров. Возвышающаяся над кратером бело-желтая вершина «собора» спокойно дымит.

Стоим и не дышим. Нам, геологам, легко представить, что было бы, если бы вулкан ожил. Как, например, в пятьдесят первом году. Сильное землетрясение — и два кубических километра горных пород, которые будто пробкой закрывали жерло вулкана, взлетели в воздух в виде миллиона раскаленных обломков. Траурночерный столб дыма, поднявшийся на высоту десять километров, напоминал взрыв атомной бомбы. Еще одно землетрясение и порывистый ветер — вихрь со скоростью сто пятьдесят километров в час уничтожил все на своем пути. Лавина горных газов неслась по склонам вулкана и оставляла за собой только опаленную землю. Горячий пепел из черного облака засыпал ее сверху. Под многометровым слоем пепла были погребены поля, деревни, люди. В радиусе десяти километров образовалась мертвая пустыня.

Все это произошло совсем недавно по геологическим масштабам. У нас перехватило дыхание, когда мы при виде созидательной силы природы представили картину ее разрушительной силы. Теперь на стенах кратера кипит жизнь, они поросли непроходимыми джунглями. Внизу на его склонах местные жители вот уже несколько лет собирают урожаи.

В 1951 году вся растительность вокруг Ламингтона была уничтожена. В 1963 году, когда были сделаны аэрофотоснимки, заросли поднялись только до высоты 850 метров. Теперь стены кратера, в том числе и внутренние, со склонами под углом 45 градусов покрылись густой, почти неприступной тропической растительностью. Внизу, на склонах, на месте засыпанных пеплом деревень, стоят новые поселения, на месте сожженных полей зеленеют новые поля, еще более урожайные. Подобные противопоставления — люди и вулканы — нередко встречаются на островах Тихого океана. Даже самые разрушительные из вулканов, производя пепел и пыль, создают плодороднейшие почвы; рядом с этими опасными соседями живут люди: они здесь всегда жили, привыкли, да и поля плодородные…

Времени на размышления нет, проводники нетерпеливы и торопят нас возвращаться вниз. Они явно не одобряют нашего намерения спуститься в кратер и взобраться на вершину «собора», где мы будем измерять температуру и собирать образцы горных пород. Островитяне категорически отвергают предложение идти вместе с нами. Лучше уж они спустятся вниз и там подождут нас. «На горе дьявол», — без конца повторяют наши провожатые.

Только что стояли наверху — и вот уже пробиваемся сквозь заросли на дно кратера. Наш спуск по склонам под углом 45 градусов временами напоминает свободное падение тела, иногда задерживаемое густой порослью. Подниматься будет хуже. Одолеем ли вообще этот склон? Запах сероводорода, приносимый порывами ветра, говорит о присутствии «дьявола». Будет ли хоть небольшой ветерок на вершине «собора»? Вот где, наверное, сущий ад!

Кое-где на склоне видны проплешины, участки тепловой активности, абсолютно лишенные растительности. Обходим их как можно быстрее. У подножия «собора» только изредка попадаются пучки травы и покореженные кустики. Идем в атаку на гигантские каменные глыбы. Одолели. Верхняя часть «собора» состоит из горячих камней в виде небольших холмиков, которые рассыпаются и скатываются вниз. Признаюсь, мы совсем забыли про геологию, так нас покорила мечта взять Ламингтон. Приближаемся к вершине «собора». Резче запах сероводорода, чаще порывы жаркого воздуха, мельче камни. Многие превращаются в пыль, подобно холмикам из шлака. Гнилостный сырой запах и шум выходящих газов, щели и трещины напоминают адское жерло. Нам приходится кричать друг другу: так силен шум выходящих газов, а издали казалось, что вершина старого, немного усталого вулкана отдыхает.

— Это хорошо, что вулкан отдыхает, а можешь себе представить: он за год отдохнул, а теперь возьмет да как бабахнет!

[8] Пиджин-инглиш — также новогвинейский пиджин, или ток-писин — основной язык-посредник в Папуа-Новой Гвинее (см. Послесловие).