К вулканам Тихого океана: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Нам предстояло увидеть обряд или нечто такое, что там называется «амбо конана».

Как только Теддим ушел, я сейчас же побежал к Нэнси и все ей рассказал.

— «Амбо конана» в переводе на пиджин «турним хэд» (поворот головы). Ничего загадочного, это местная церемония, очень интересная. Удивляюсь только, почему он вас позвал, наверное, неохота идти так далеко пешком. Больше ничего не скажу, но это в самом деле очень интересно.

Вечер. Теддим выглядит довольным. Вертится возле машины, заглядывает внутрь и смотрит на меня, как бы говоря: «Машина могла быть и больше». Гонец уже давно в соседней деревне. Теддим спрашивает, можно ли будет парням, которые поедут в машине, петь. Вопрос меня немного удивляет, но петь я, разумеется, разрешаю.

Едва темнеет, с ближних холмов доносится необычное пение. Оно напоминает альпийские йодли[17], только более быстрое и экзотичное. Оно продолжается недолго, и наша хижина, которая на то время, что мы жили в Лакопе, служила самым популярным в деревне клубом, заполняется людьми. Молодыми мужчинами. Кроме участников церемонии (их восемь) набралось еще человек двадцать. Двадцать воинов. У одних разукрашены лица, на других красивые нагрудные щиты с морскими раковинами, у иных через перегородку носа продернута кость. И нагрудные щиты, и раскрашенные лица — все подготовлено специально к празднику. Лица торжественны. Под широкие пояса bp свиной кожи или коры деревьев засунуты свежие зеленые листья. Смазанные жиром тела блестят; традиционная, а в большинстве случаев и единственная деталь мужского туалета в этих местах — топор.

Я теряю всякую надежду выяснить, кто поедет, а кто пойдет пешком. Объясняю, что за оставшимися вернусь, что могу съездить два раза — ничего не помогает. Все говорят одновременно и в страшной толкотне вываливаются на улицу. Машина обвешана людьми; кому удалось прицениться, тот и едет. Тс, кто хотел ехать, конечно же, все в машине. Наконец трогаемся, мотор начинает ровно гудеть, и тут мне в уши ударяет нечто, сравнимое только с фортиссимо органа, сопровождаемым раскатами грома. Так вот что здесь называют пением, потому-то заранее и спрашивали разрешения. А может быть, это был какой-то сигнал? Думаю, что такое пение услышали бы и за двадцать километров в той деревеньке, куда мы направляемся. Мелодия протяжная и, если бы не была такой громкоголосой, могла бы быть приятной. В конце каждой строки поющие меняют окраску голоса.

Деревню видно издалека. Нас ждет группа человек из десяти, дальше надо идти пешком. В руках у наших хозяев горящие лучины и подожженные связки травы. Не выпускаю из виду Теддима, хотя это и трудно. Скользкая и неровная тропинка ведет через крохотные поля с бататом. Поле — это тщательно ухоженный, полуметровый холмик глины. Иногда идем среди высокой травы. Неровный свет лучин, плывущие по земле тени папуасов, их блестящие тела и разрисованные лица — все это создает соответствующее настроение. Маленький Петя, которого я несу на плечах, говорит: «Видишь, папа, я совсем не боюсь».

Наконец мы на месте. Стоим перед типичным строением жителей Новой Гвинеи — деревянной, близкой к прямоугольной конструкцией, крытой листьями. Крыша начинается примерно на уровне пояса, внутрь можно войти через небольшое отверстие только на четвереньках. Посреди дома, длина которого метров десять, горят в ряд три костра. Поскольку в хижине нет окон и, следовательно, никакой вентиляции, дышать нечем. Крыша, которая но должна пропускать ни капли дождя, не имеет и самого главного — трубы. Стены голые, черные, местами блестят. Ничего вокруг себя не могу разглядеть, кто-то протискивается ко мне и сует циновку, сплетенную из травы.

— Господин, возьмите эту подстилку и садитесь на нее здесь, у входа. Я вам буду объяснять, что происходит.

Долго смотрю на лицо этого паренька. Откуда я его знаю? А, вспомнил, это Патрик из деревни Локопе. Посол, которого отправили вперед предупредить о нашем приезде. К моему удивлению, он говорит на правильном английском. На шее у него цепочка с крестиком. От двери дует, а от огня пышет жаром, глаза слезятся, но понемногу я привыкаю к дыму.

Первое, что бросается в глаза, — освещенная огнем полуголая блондинка, вырезанная из журнала «Плейбой» и привезенная, наверное, с маунтхагенского базара как самый ценный сувенир. Это — единственный признак двадцатого века, кроме нас троих, трех белых. В углу за перегородками хихикают женщины и дети, лица их трудно рассмотреть. Женщины нянчат младенцев и поросят по очереди. Одной грудью кормит ребенка, другой — поросенка, оба создания в этих местах имеют одинаковую ценность. Дети и поросята, оторванные от груди, пронзительно кричат.

Двадцатый век? Огонь здесь разводят, ударяя камнем об нечто напоминающее мотыгу, с которой работают на полях: столетия ее совсем не изменили. Только стальной топор с надписью «Мейд ин Свиден» («Сделано в Швеции») и портрет блондинки на закопченной балке возвращают меня в современность.

Заполняются места возле горящего посередине огня. Мужчины садятся один от другого поодаль, скрестив под собой ноги. Они все в хорошем настроении, добродушно болтают. Мы рады, что сидим у самого входа, и не только потому, что воздух здесь чище, но и потому, что, кроме соседей, нас никто не видит. Все остальные как будто забыли о нашем присутствии. Чтобы не мешать веселью, говорим с Патриком только шепотом.

— Ждут девушек, они готовятся в другой хижине. Когда они придут и сядут среди мужчин, начнутся танцы. Вон тот мужчина в углу, с бамбуком в руке, музыкант. Потом все будут петь.

Девушки заставляют себя ждать. Наконец приходят, посмеиваясь, робко входят в полукруг и садятся среди мужчин. Некоторые очень смущаются, другие, как и у нас, хихикают, закрывая лицо руками. Насколько могу судить, все они не старше пятнадцати-восемнадцати лет.

— Нам пришлось ехать так далеко в эту деревню потому, что в амбо конана не имеют право участвовать парни и девушки из одной деревни. Там все братья и сестры.

Шум стихает, и с минуту все молчат. Потом заводят беседу о нас, о маленьком Пете, и все сразу же поворачиваются в нашу сторону. Как объясняет Патрик, говорят о том, что мы не из Австралии. К счастью, это продолжается недолго. Кто-то потихоньку затягивает ритмичную песню, музыкант подыгрывает на своей бамбуковой флейте.

Сидящие вокруг огня мужчины начинают раскачиваться в такт песне. Вертят головой — вверх, вниз, налево, направо. Девушки в нерешительности. Чуть подождав, повторяют за мужчинами движения головой. Тело остается неподвижным. Партнеры разглядывают друг друга, мне неясно, кто кого выбирает: девушка парня или парень девушку. Выбор не очень велик: сосед слева или сосед справа. Но через несколько минут партнеры выбраны, и с этого момента они смотрят только друг на друга, потом сближаются, пока не коснутся лицами. В ритме песни парень и девушка поочередно касаются друг друга щекой, носом, виском. Прикосновения очень мягкие и нежные. В некоторых, отличных по ритму частях песни пары быстро наклоняются, пока волосы не коснутся земли. Потом снова все сначала: щека, нос, висок, щека, нос, висок. Движения все быстрее и быстрее, иногда кажется, что они судорожны и лихорадочны, взгляд некоторых почти безумен. Музыкант резко обрывает мелодию в момент наивысшего напряжения. Поющие устали, девушки пересаживаются.

Сцена повторяется. Девушки толкаются, хотят сесть к «своему» партнеру. Проходит третий, четвертый час этого новогвинейского праздника, который заменяет наши танцы в ресторанах и на танцплощадках. Мне неприятно напоминать Теддиму, что пора ехать. Патрик и маленький Петр давно спят, свернувшись клубочком и прижавшись друг к другу. Прощаемся. Бесконечное «бухо» — слово на прощание; напевное «хо» долго разносится над полуночной темной долиной, девичьи голоса, выпевающие «бухо», сопровождают машину.

Пять градусов южнее экватора, и мы залезаем в теплые чешские куртки, трясемся от холода и немного от обилия впечатлений. Термометр показывает пять градусов выше нуля. Долго не можем уснуть, в ушах раздается громоподобное пение, перед глазами стоят образы полунагих разрисованных мужчин и молодых женщин в передниках из тапы. Закрываю глаза, и передо мной встает женщина, которая кормит грудью поросенка. В двадцатом столетии. С улицы тянет запахом горелой резины от шин и гарью от перегретого мотора.

7. Смешение языков. Философ Джако. Лакопе

В деревнях горных районов Новой Гвинеи кроме церкви, представляющей собой хижину больше обычной с плетеным крестом, есть еще одно заслуживающее упоминания архитектурное сооружение. Это дом, который тянется в длину на пятьдесят и даже сто метров, и ему не мешают ни взгорки, ни другие неровности. Если попадается дерево, дом огибает и его. Ширина дома метра три, высота вертикальной части стены — с человека, стоящего на четвереньках. Ни в одной деревне мы не видели такой дом открытым, не замечали ни одной ведущей к нему тропинки, ни намека на то, что его как-то используют. Литература по Новой Гвинее и собственный опыт дали нам основания полагать, что, возможно, это ритуальные строения или хранилища останков предков, а также предметов, которые не должны видеть чужие. Соответствующим образом мы и вели себя — подобные места для нас табу.

Это была грубая ошибка. Загадочное архитектурное сооружение не что иное, как подобие большого зала в деревенском трактире где-нибудь в Чехословакии. Им тоже пользуются один-два раза в году, а бывает и раз в два года в дни местных праздников — народных гуляний. По этому случаю сюда собираются все взрослые из ближних, а то и дальних деревень. Местные жители и их гости, естественно, в это время не работают, и длится такое веселье обычно неделю. Главное в этом празднике — пиршество. К торжественным дням выкармливаются поросята. Приготовление деликатесов несложно: в глубокую яму бросают раскаленные камни, на них большие листья, свинью делят пополам и кладут на камни, сверху прикрывают листьями и яму засыпают, землей. Несколько часов томления в таком «котле под гнетом» — и мясо можно подавать. Я видел свинину, приготовленную таким способом, и должен признаться, что хорошо пропеченная крыса или маленькое белое пернатое, размером с нашего воробья, на вид кажутся аппетитнее.

Когда мясо готово, пиршество перемещается в длинный дом, где все наконец отдаются развлечениям. Высота здания вынуждает пирующих стоять на четвереньках, выпрямиться можно только в центральной части, но там все время горит огонь.

Свиньи занимают важное место в жизни населения Новой Гвинеи; и не только потому, что это основная пища, но и потому, что они используются как валюта. Они бегают где придется и кормятся отбросами. Но в то же время к ним относятся с большим почтением, чем к собакам. Поросят водят на поводке, и они выкармливаются женщинами, что нам кажется весьма странным. На дорогах мы нередко встречали папуасов, тащивших за собой на лиане или на куске коры одного, двух и даже трех поросят. Они ведут себя на поводке менее достойно, чем собаки. У собаки редко бывает столь изменчивое настроение, как у маленького черного поросенка. Может быть, он ведет себя так потому, что привязан за заднюю ногу? Короче говоря, другая земля — другие нравы. Здесь на капризы поросят отвечают терпением и терпимостью. Три поросенка — это приличная невеста, а невесты здесь в некотором смысле дефицит; еще два поросенка и связка морских раковин — невеста высший класс, в полном цвету.

Живя в Лакопе, мы каждый день наблюдали, как женщины и некоторые мужчины выходили на поля лишь под нажимом миссионеров. Остальные мужчины собирались где-нибудь в тени под навесом и долгие часы проводили за разговорами. Они решали споры об имуществе, разбирали семейные конфликты, судили и рассуживали всю деревенскую жизнь. К тому же у каждого были свои обязанности. Самые счастливые, хотя, может быть, на первый взгляд, помогали нашей американской коллеге строить хижину. Там кроме большой «комнаты» должна была быть еще маленькая, по мысли Нэнси, интимный уголок для нее одной. Деньги, которые получали ее помощники, означали для них не только какие-то покупки, но и рост в общественном мнении.

Одного мужчину во всей деревне я не знал, к какой группе определить. Звали его Джако. Он не ходил на огород и в поле, не участвовал в беседах в тени под навесом. Он внезапно появлялся и так же неожиданно исчезал, с готовностью садился в машину, даже если в это время под навесом шла горячая дискуссия. Он с обожанием смотрел на руль и на водителя. Завидя меня, гримасничал, правой рукой отдавая честь. Не знаю, у кого он перенял этот европейский жест, но, очевидно, считал (совершенно ошибочно), будто такое воинское приветствие будет мне льстить. По его поведению я понял, что он хочет со мной поговорить. Ясно было: мы его очень интересовали. Он попадался мне повсюду. Но в отличие от многих, более цивилизованных, был весьма деликатен и неназойлив. Выглядел он намного старше меня. Морщинистое лицо, сгорбленная спина и сильно потрескавшиеся руки, хотя я его никогда не видел за работой. Однажды в присутствии Нэнси, которая могла немного переводить, я задал Джако не слишком тактичный вопрос:

— Сколько тебе лет?

— А сколько тебе? У тебя это написано в книгах, у вас, у белых, есть книги, — бойко отвечал он.

— Двадцать восемь.

[17] Йодли —.напевы альпийских горцев, отличаются руладами, большими интервалами, переходами от грудного, низкого регистра голоса к высокому, фальцетному.