Древний Восток : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однако неудача их попыток закрепить за Египтом все земли вплоть до Евфрата была предопределена не только упорством Митанни, но и вмешательством других крупных государств Передней Азии (прежде всего Вавилонии под властью касситской династии), уставших от нескончаемых войн в таком важном для международной торговли районе, как Ближний Восток.

Окончательное урегулирование противостояния Египта и Митанни произошло при участии Касситской Вавилонии около 1410 г. до н. э. Фараон Тутмос IV, царь Митанни Артадама и касситский царь Караиндаш согласились на размежевание своих сфер влияния, при котором Египту доставались все земли вплоть до центральной части Сирии, Северная Сирия отходила Митанни, а Вавилония контролировала территорию Сирийско-Месопотамской степи к востоку от владений двух первых держав.

Три царя договорились не только о мирных, но и о союзнических отношениях (в знак этого Тутмос IV женился на дочери Артадамы), что на долгое время позволило им решать все дела Восточного Средиземноморья на основе компромисса. Эта система равновесия сил между державами Передней Азии, просуществовавшая вплоть до середины XIV в. до н. э., получила название «амарнского мирового порядка», по месту обнаружения крупнейшего архива дипломатической переписки этого времени в районе столицы Египта (совр. Телль эль-Амарна) при фараоне Аменхотепе IV (Эхнатоне).

Египет в годы «амарнского мирового порядка». Аменхотеп III

При сыне Тутмоса IV Аменхотепе III (1402–1365 гг. до н. э.) Египет вступил в полосу длительной стабильности и благополучия. Несмотря на отказ от Северной Сирии, Египет сохранил за собой огромные территории Восточного Средиземноморья, за лояльностью которых фараону следили египетские резиденты, опирающиеся на гарнизоны в важнейших пунктах. Одной из самых дальних стран, подвластных Египту на севере, оказывается Алашия (остров Кипр), откуда Египет получает в виде дани медь. На юге египтяне продвинулись как никогда далеко в глубь Нубии: ее богатство заставляло переднеазиатских корреспондентов египетского царя говорить с завистью: «В стране твоей больше золота, чем песка».

Показателем прочности позиций Египта в Нубии стало создание во всех ее важнейших пунктах храмов египетских богов, прежде всего Амона. В отличие от своих предшественников-воителей Аменхотеп III самолично совершил поход (к южным пределам Нубии), по-видимому, только один раз, около 1398 г. до н. э.; несколько раз вступив в брак с дочерьми царей Митанни и Вавилонии, он ощущает свое внешнеполитическое положение настолько прочным, что, ссылаясь на египетский обычай, отказывает касситскому царю Кадаш-ман-Харбе I в руке своей дочери (причем последний, не желая терять лицо перед собственным двором, просит прислать ему любую египтянку, которую он мог бы выдать за царевну). Таким образом, изнурительные войны уходят в прошлое, и во внешнем мире у Египта практически не остается врагов.

В этой ситуации Аменхотеп III получил возможность заняться внутренним положением Египта более основательно, чем его предшественники. В основе могущества египетских фараонов находилась поддержка двух влиятельных сил египетского общества — войска и жречества бога Амона-Ра, почитаемого в столице страны Фивах, где постоянно расширяется и пополняет свое богатство за счет военной добычи Карнакский храм. Однако с прекращением масштабных войн в Азии значение поддержки войска (да и самого идеального образа стоящего во главе него фараона-военачальника) неизбежно снизилось, а чрезмерное укрепление позиций столичного жречества могло обернуться и против самого фараона. Возникла необходимость искать для царской власти новую опору, которая сделала бы ее положение непререкаемо прочным.

Главной женой Аменхотепа III была Тэйе — женщина незнатного происхождения, отец которой служил рядовым чиновником хозяйства одного из местных храмов. Можно сказать, что в ее лице впервые обрела серьезное влияние на государственные дела такая категория египетского общества Нового царства, как незнатные служилые люди, зависимые от фараона в своем материальном положении и потому преданные ему. Выходцем из этого социального слоя являлся и один из главных сановников Аменхотепа III, выдающийся архитектор Аменхотеп сын Хапу.

Серьезные изменения происходят в религиозной жизни и идеологии Египта. Аменхотеп III продолжает строительство в Фивах; однако здесь, к югу от Карнака, близ современного Луксора он возводит новый обширный храмовый комплекс (егип. Ипет-ресит — «Южный покой»), где значительно большую роль, чем в Карнаке, играет культ самого царя. Изображениям фараона, подобно статуям истинных богов, начинают поклоняться в египетских храмах в Нубии (в совр. Солебе), а затем и в самом Египте, в Мемфисе и, по-видимому, в Фивах, где, в частности, воздвигаются знаменитые «колоссы Мемнона» — огромные статуи царя. Большое значение для укрепления царского культа имели праздники юбилея правления Аменхотепа III (хеб-седы), которые он справил несколько раз в 1372–1365 гг. до н. э. Наконец, именно в его царствование как бы в противовес столичному культу Амона-Ра возвышается почитание бога солнца под его исконным древним именем Ра-Харахте («Ра — Хор горизонтный», т. е. находящийся на линии небесного свода, соединяющей точки восхода и заката), а также под именем Атон (египетское обозначение видимого на небе солнечного диска).

Перемены в общественном сознании египтян в начале Нового царства (вторая половина XVI–XV в. до н. э.)

Мы уже говорили о том, что коренные изменения в жизни и самосознании древних египтян произошли уже в гиксосское время. Прежде всего это были перемены военно-технического характера, особенно усвоение в Египте конного дела, приведшее к созданию военной элиты — отрядов боевых колесниц с экипажем из двух человек, один из которых правил лошадьми, а другой осыпал противника стрелами из лука, причем была выработана тактика действия множества колесниц в едином строю. Хотя основные сражения египтян происходили на суше, для борьбы с гиксосами правители Фив завели мощную речную флотилию на Ниле, а после занятия Дельты — и морской флот. Важную роль в качестве морской гавани сохранил Аварис, получивший теперь название Пер-Нефер (егип. «Прекрасный выход»). Наконец, продолжали совершенствоваться технология обработки бронзы и, соответственно, изготовление оружия.

Однако, разумеется, чисто техническими переменами воздействие гиксосской эпохи на Египет не ограничилось. Пожалуй, как раз при господстве иноплеменников Египет впервые в своей истории на опыте ощутил, что другие народы могут быть по меньшей мере не слабее, а то и сильнее, чем его обитатели, а благодаря разветвленным связям Гиксосской державы в Средиземноморье и Африке, осознал себя частью необычайно многообразного мира. Победа же над гиксосами привела Египет к соприкосновению с великими державами Передней Азии — причем на уровне не эпизодических контактов, а непрерывного военно-политического противостояния либо усилий по выработке оптимального сосуществования с ними.

Характерно, что, вопреки собственному самосознанию в качестве сакральных правителей не только Египта, но и всего мира, фараоны XVIII династии в переписке с государями Митанни и касситской Вавилонии, ведшейся клинописью на аккадском языке, были вынуждены именовать их тем же титулом, что и самих себя, признавая равенство с ними в статусе. Все это должно было привести к некоторому снижению в восприятии египтян роли их страны в мире — при том, что победы над чужеземными врагами стали занимать в обосновании власти фараонов несравненно большее место, чем прежде!

В III — первой половине II тысячелетия до н. э. цари Египта почти никогда не участвовали в войнах лично; когда какие-либо тексты описывали войны Египта против своих соседей, победа в них обычно изображалась как дело нетрудное и заранее предопределенное ввиду божественного происхождения и сакрального характера власти египетского царя. В текстах эпохи Нового царства, описывающих борьбу с гиксосами и их изгнание, мы видим фараонов Секененра и Камоса отнюдь не столь уверенными в победе. Секененра в упоминавшейся легенде о состязании в хитроумии с гиксосским правителем Апопи и вовсе стремится избежать военного столкновения с ним, прекрасно осознавая свою слабость. Камос же, доказывая необходимость борьбы с гиксосами собственным вельможам, заявляет, что без этого не сможет стать подлинно сакральным царем, но вовсе не утверждает, что добьется в этой схватке успеха.

Впоследствии мотив спора царя со своим окружением, когда оно исполняет при нем роль своеобразного штаба, становится стандартным приемом военных текстов XVIII династии. Вельможи в начале кампании или накануне решающего сражения призывают фараона к чрезмерной осмотрительности и осторожности, а он отвергает этот совет, исходя из того, что риск, при должном искусстве полководца, есть залог победы. Сам этот прием не имел бы смысла без признания того, что царь на поле боя подвергается определенной опасности и должен проявлять мастерство полководца и личную доблесть в не меньшей мере, нежели остальные начальники в его войске. При этом успех фараона служит, конечно, доказательством содействия со стороны породившего его божества. Именно поэтому цари XVIII династии делятся плодами своих побед в первую очередь со своим «отцом» Амоном-Ра, чтимым в Карнаке. Однако все же успех достается царю и ценой огромных собственных усилий. Отражение этих усилий и достигаемых благодаря им успехов становится теперь главным мотивом текстов и изображений на царских памятниках и, по сути дела, обоснованием права царя на его сакральную власть.

В связи с этим для некоторых фараонов остро встал вопрос: что делать, если сослаться на подобные военные успехи в обоснование собственного статуса не получалось? Мы уже видели, как войны Аменхотепа II с Митанни и его союзниками именовались «победоносными походами» (и описывались в соответствующей тональности!) вопреки тому, что происходило на самом деле. Однако Хатшепсут, женщина на престоле, даже независимо от военных успехов ее времени заведомо не могла изобразить себя разящей врагов с боевой колесницы; а Аменхотеп III, при котором войны в Азии сходят на нет, мог позволить себе это лишь в ограниченных масштабах. По-видимому, как раз по этой причине в пропаганде именно этих царей особое место занимает подробное «прописывание» легенды об их рождении от божества: Хатшепсут включает соответствующие тексты и изображения в оформление своего храма в Дейр эль-Бахри, а Аменхотеп III попросту копирует их в Луксорском храме. Другим пропагандистским приемом «мирной передышки» при Аменхотепе III становится, как мы видели, его самообожествление (некоторые египтологи считают теперь, что тенденция к этому проявилась уже при Тутмосе IV, который и был вынужден прекратить борьбу с Митанни в Азии).

Однако длительные войны в Азии и Нубии приводят в эпоху XVIII династии к переменам не только в официальной идеологии. По-новому начинают относиться к своему участию в боевых походах и рядовые воины, и младшие командиры, со свидетельствами которых (автобиографическими надписями) мы знакомы. Если в эпоху Древнего царства в надписях частных гробниц походы в чужие страны оценивались исключительно с точки зрения их пользы для государства, то теперь составители надписей не стесняются говорить о личной выгоде от участия в войне — о вознаграждении за это и о захвате пленных и добычи не для царя, а непосредственно для себя.

Само вознаграждение воинов приобретает теперь характерную форму «орденов» — знаков в виде льва или мухи, изготовленных из золота и присваиваемых за подвиги. Их материальная стоимость была, конечно, немалой, однако ценились они независимо от нее и, скорее всего, становились предметом купли-продажи не чаще, чем наши современные боевые награды.

В надписи современника первых трех царей XVIII династии Яхмоса I, Аменхотепа I и Тутмоса I — «начальника гребцов» нильской флотилии Яхмоса, сына Абен, — мы встречаем следующую фразу: «Имя героя — в содеянном им, оно не исчезнет в этой стране вовеки». Египетские представления о значении увековечения имени для личного бессмертия человека позволяют понять ее чисто прагматически (герой будет жить, пока его имя помнят и произносят, в самом буквальном смысле слова); однако, помимо этого, в данных словах явно чувствуется и признание психологической ценности собственных подвигов и похвалы за них.

Еще более развернуто такой мотив представлен в автобиографии современника Аменхотепа II Аменемхеба. Этот воин перечисляет подвиги, которые он неустанно совершал на глазах у царя, получая за них пресловутые «ордена», причем самым забавным из них оказался эпизод, когда Аменемхеб поймал и заколол кобылу, выпущенную коварным князем Кадеша перед египетскими колесницами, чтобы порушить их строй. Курьезность этого подвига (не противоречащая, кстати, тому, что при его совершении Аменемхеб вполне мог как минимум получить серьезное увечье), похоже, не давала оснований для присвоения за него боевой награды. Тем не менее Аменемхеб расписывает, как он преподнес царю отрубленный им хвост вражеской кобылы и удостоился за это похвалы. Сам навык преодоления риска при помощи сноровки выступает здесь основой для собственной положительной оценки в не меньшей степени, чем практическая польза от данного свершения в сочетании с царской похвалой.

Таким образом, современники царей-завоевателей XVIII династии начинают ценить собственные свершения независимо от того, сколь значимы они были для блага государства, или, по крайней мере, перестают стесняться открыто обсуждать эту тему. С принципиальной точки зрения, это свидетельствует об обретении египтянами большей независимости от государственной структуры, чем в предшествующие эпохи.

Аменхотеп IV (Эхнатон). Египет в годы «амарнской реформы» (1365–1348 гг. до н. э.)

Преемник Аменхотепа III, его сын от брака с Тэйе, фараон Аменхотеп IV (1365–1349 гг. до н. э.) продолжил укрепление власти царя при помощи масштабных религиозно-идеологических преобразований и пополнения царского окружения выходцами из незнатного служилого чиновничества и верхушки войска. В то же время совершенно уникальную направленность реформы этого царя приобрели из-за его глубокой личной веры в божество, олицетворяющее солнечный диск, возвышение которого, как уже сказано, наметилось еще при его отце. Уже в первые годы царствования Аменхотепа IV особое значение приобретает культ Ра-Харахте, который с 1361 г. до н. э. отождествляется с богом — солнечным диском Атоном (верховным жрецом нового культа становится лично царь).

До поры до времени центром почитания нового «царского» бога остаются Фивы, где Атону возводится храм недалеко от храма Амона в Карнаке. Вообще, в начале своего царствования Аменхотеп IV, казалось бы, полностью продолжает традиционную для XVIII династии линию на поддержку этого храмового центра. Однако примерно в 1359 г. до н. э. Аменхотепу IV довелось услышать в Фивах нечто «дурное» (очевидно, о его религиозных воззрениях), и он решает покинуть город. Новая столица возводится им в Среднем Египте, близ современного селения Телль эль-Амарна, в месте, которое, как специально оговаривалось в надписях на стелах, размещенных по границам этого города, до тех пор «не принадлежало ни богу, ни богине» — т. е. за пределами территории какого-либо нома с его местными культами.

Вновь основанный город получает название Ахетатон (егип. «Горизонт Атона»), а сам царь изменяет свое имя на Эхнатон («Полезный для Атона»). Именно здесь его преобразования приобретают особенно радикальный характер, позволяющий исследователям называть их «амарнской религиозной реформой» (по современному названию столицы Эхнатона). Прежде всего, новая столица становится главным для всего Египта центром почитания бога солнца Атона, а в чисто материальном плане весомое значение имело создание огромных и богатых хозяйств храмов Атона, по существу, находившихся в полном распоряжении царя.

Археологический комплекс Ахетатона в районе Телль эль-Амарна был открыт в конце XIX в. и изучался в течение нескольких десятилетий египтологами У. М. Флиндерсом Питри, Л. Борхардтом (именно он открыл знаменитый скульптурный портрет Нефертити, принадлежащий работе скульптора Тутмоса), а также C. Л. Вулли, Дж. Д. С. Пендлбери и другими.

Атон — личный бог царя и источник абсолютной истины

Бог Атон, в отличие от традиционных египетских богов, не имел человеческого облика (либо облика человека с головой животного): он изображается непосредственно как солнечный диск, устремленные к земле лучи которого оканчиваются благословляющими кистями рук. В таком облике бог Атон получает почести от царя и его супруги Нефертити (егип. «Прекрасная пришла»). Существенно, что Атон провозглашается теперь фараоном Египта, правящим наряду со своим сыном Эхнатоном. Вообще верховный бог считался царем мироздания, носящим титул, сходный с обозначением фараона, и раньше; но никогда до Эхнатона не подчеркивались в такой мере его присутствие в земном, «посюстороннем», мире и власть над ним.

В не меньшей мере акцентировалась и исключительная роль царя как сына и соправителя верховного божества. Сама идея о рождении царя от бога, как мы знаем, тоже не была новшеством для египетской религии; однако Эхнатон настаивал на том, что в силу этого он постоянно находился со своим отцом в некоей сугубо личной уникальной связи (это подчеркивалось в особом эпитете его титулатуры «Уаен-Ра» — егип. «Единственный для солнца»). Благодаря этому, Эхнатон признавал за собой исключительную способность получать непосредственно от солнечного бога сведения о его собственной природе и об устройстве мира.

Атон провозглашался вдохновителем политики царя, подсказывавшим в доступных ему одному откровениях все необходимые решения и поступки (именно ориентируясь на такое откровение, Эхнатон, в частности, избрал место для своей новой столицы). Надежность и достоверность этих откровений была выведена Эхнатоном за пределы любого сомнения, и подданным, не исключая и жрецов нового и прежних культов, оставалось лишь внимать тому, что им возвещал царь, ссылаясь на свое общение с божеством, и слепо следовать его указаниям. При этом воля божества могла служить единственным обоснованием и для действий по египетским понятиям невероятно жестоких. Так, ближе к концу царствования Эхнатона некие вельможи, сопротивлявшиеся его религиозной политике, были казнены с последующим сожжением тел, что лишало их возможности загробной жизни (для сравнения, примерно полтора века спустя, после заговора против царя Рамсеса III, только его главари были принуждены к самоубийству, и на их останки, судя по всему, не посягали).