— Зачем ты это делаешь? — негромко спросил преподобный Бань.
Спросил с интересом, не торопясь, как если бы увидел на дороге малыша, лепящего из песка маньтоу с глиняной начинкой.
— Потому что ты невиновен, — ответил Змееныш.
В темнице стало совсем тихо — стены, потолок, крысиные норы и капли воды на пористых стенах прислушивались к небывалому разговору двух человек, один из которых был в шейной канге-колодке, другой же — с палаческим мешком в руках.
— Ты не прав. Я виновен во многом. И поэтому не пойду с тобой. Подумай еще раз — зачем ты это делаешь?
— Потому что ты спас мне жизнь. А я привык платить долги.
— Я спас жизнь многим. И отнял у многих. Твои долги меня не интересуют. Это не повод менять одно жилище на другое. Подумай еще — может, найдется хоть одна причина.
— Ты — мой наставник.
— Тогда ты должен слушаться меня, А я говорю: уходи.
— Мы вместе вышли из Шаолиня. И вместе вернемся... или не вернемся.
Монах еле слышно рассмеялся:
— Я уходил из обители с безобидным иноком, спасал от смерти лазутчика, отвечал в допросной зале палачу — и у всех этих людей был один и тот же взгляд. Уходи.
Змееныш не ответил.
Он полез в мешок, извлек тисочки, молоток, клещи... затем приблизился к монаху и стал возиться с его кангой.
Бань не мешал, но и не помогал.
Через некоторое время канга упала на пол.
Монах не пошевелился, хотя любой на его месте стад бы разминать затекшие шею и плечи.
— Что ты собираешься делать теперь? — с любопытством спросил он у Змееныша.
— Немного отдохнуть, — ответил Цай. — А потом увести одного лысого дурака силой. Я волоком протащу его от Бэйцзина до Хэнаня, заставлю сосчитать лбом все ступеньки монастырских лестниц и верну патриарху. А потом пойду и полдня буду отмывать руки родниковой водой.
Бань в голос расхохотался и поднялся на ноги.
Пошатнулся.
Но устоял.
— Пошли, — сказал монах. — Вернемся в обитель — выдам тебе официальную гуаду о просветлении. Будешь показывать тем, кто не поверит.
— Все равно не поверят, — проворчал Змееныш.
И сквозняки шарахнулись, скуля, когда две тени беззвучно ринулись по коридорам.
Змееныш Цай слегка придерживал шаг — чуть-чуть, ровно в меру, чтобы измученный пытками монах этого не заметил. Таких людей, как сэн-бин, было труднее всего вытаскивать из разных переделок. Лазутчик имел в виду не только что состоявшийся разговор — хотя и это, конечно... Проще всего спасать самого обычного человека: лавочника, гадателя, краденую жену — ты всегда знаешь предел их скромным возможностям, рассчитывая исключительно на себя, но зато и не ждешь от спасаемых никаких неожиданностей. Их надо перетаскивать через ямы, защищать от врагов, прятать, ждать, пока они восстановят дыхание или прекратят жаловаться на несправедливости жизни; но при этом ты уверен, что гадатель не кинется в безнадежную драку, а краденая жена не станет бравировать перед тобой своей выносливостью и в результате вывихнет себе лодыжку.
Простые люди — словно промасленный фитиль: всегда видно, сколько сгорело и сколько еще осталось.
Гораздо хуже возиться с героями-недоучками, норовящими все время доказать своему спасителю, что могли бы обойтись и без него. Ну, в крайнем случае, считают на равных с собой — и тогда приходится спасать пустозвона и от опасностей, и от него самого.
Эти горят, как праздничный фейерверк: то вспышка, то темнота, то что-то не вышло, и вместо разноцветных искр — вонь и шипение.
Но истинное проклятие — работать с такими людьми, как преподобный Бань. Во-первых, невольно расслабляешься, чувствуя рядом действительно мощную поддержку; во-вторых же, никогда не знаешь заранее, в какой момент наступит предел немалым силам твоего спутника.