— Жаль, Сым-Хватала слег, — вторил ему собрат по ремеслу. — Старенький он, Хватала, забывать все стал, я ему одно, он мне другое... а как пытуемого увидит — куда годы и деваются! Орел! Закогтит, и клещей не надо! Одна беда — учеников не берет. Болтали караульщики, будто девку какую-то учит... врут небось! А я просился — так он мне в рожу дал! Несильно, правда... он старенький, а я ж не пытуемый, чтоб мне со всей силушки прикладывать...
И оба подмастерья согласно закивали головами, — видно, уважали слегшего Сыма-Хваталу, и жалели, что не берет тот учеников.
А насчет девки — это, конечно, враки...
В толстую дубовую дверь забарабанили кулаками. Нет, даже не кулаками, а древками алебард. Чиновник мигом нацепил шапку и принял достойный вид, а палачи покосились на него и приостановили махание батогами. Мало ли кого принесла нелегкая, ежели так колотят?!
— Государев Советник с инспекцией! — рявкнули от входа (писарек, невзирая на почтенный возраст, уже успел метнуться и поднять засов).
Палачи переглянулись и обрадованно утерлись — перерыв, значит!
Самое время отдышаться и водички попить.
Перерыв и впрямь вышел долгий. Явившееся начальство церемонно приветствовало начальство пребывавшее, и Государев Советник углубился в протоколы дознания. Его интересовало все: последовательность усиления пыток, имена и стаж работы заплечников, причина отсутствия знаменитого Хваталы, время и степень воздействия на пытуемого, состав пищи узника и частота кормления; чиновник-дознатчик почтительно стоял рядом и изредка комментировал описанные события. Временами вспыхивала дискуссия. Только и слышалось:
— Ничтожный глубоко убежден: двойное кормление вредно сказывается...
— Осмелюсь возразить: ослабевший от голода пытуемый теряет изрядную толику чувствительности...
— И все же позднорожденный утверждает: если в приказе говорилось про необходимость избежать членовредительства!..
— Согласно высочайшему рескрипту... — Методы духовного устрашения...
— Но он же монах! Клейменый сэн-бин! Сами знаете, высокомудрый, — шаолиньская братия...
— Оказывал сопротивление?
— Что вы! Просто молчит!
— Просто молчит? Или дознатчики недостаточно усердны?
— Переворачиваем горы!.. Про дом забыли, ночуем в допросной зале, трапезничаем тут же... рук не покладая...
— Со своей стороны я порекомендовал бы...
Наконец Государев Советник отложил протоколы и задумался.
Трое людей его свиты лениво стояли у двери, прислонившись к стене; четвертый же находился на шаг впереди прочих и напряженно всматривался в пытуемого монаха.
Змееныш Цай понимал, что умирает.
Умирает, как лазутчик.
Тонкость! Тонкость! Мастер «листвы и ветра» равно спокойно жертвует врагом, другом и собой.
Эта тонкость сейчас рвалась в клочья — и впрямь, где тонко, там и рвется! — Ошметки прежних навыков метались в сознании Цая мошкарой из сновидений, и глаза слезились без причины, а сердце грозило разорвать грудную клетку. Кого он сейчас видел перед собой? Преподобного Баня? Наставника Чжана, главу тайной службы? Чья голова торчала на колу; чьи руки скрещивались под ней?! Кто сейчас жестоко страдал в колодках?! С этим ли человеком они покидали Шаолинь, ехали в Нинго и плыли к Бэйцзину?! Или все пять чувств подводят измученного Змееныша, чудом оставшегося в живых?!
Какая разница?!
Уйти! Немедленно уйти и этой же ночью отправиться обратно в Нинго, потому что лазутчики жизни — это те...
Ладони Святой Сестрицы с нечеловеческой скоростью простучали по груди монаха — так бьет лапами кошка или лиса, — и преподобного Баня швырнуло через всю комнату, ударив спиной о стену.
Такой удар сломал бы обыкновенному человеку позвоночник.
Но монах встал.
Уйти! Вот она, дверь — и словно не было ни дороги на Бэйцзин, ни старого Ши Гань-дана, ни Святой Сестрицы, ни преподобного Баня... Ничего не было! Бабушка, помоги! — Я больше не в силах оставаться прежним юношей с душой змеи и сердцем старика! У меня седая голова, я должен был подохнуть к завтрашнему утру, но, видать, не подохну, и значит, это уже не моя жизнь, а дареная, с чужого плеча, медяк в плошке!.. Яшмовый Владыка, почему я не даю себе сделать этот шаг, почему всматриваюсь в лицо пытуемого, еле видное из-за канги, и ноги не хотят меня слушаться, а в мозгу хохочет взбесившийся нетопырь: «Шаолинь должен быть разрушен!» Почему?!