Но совсем рядом, под убийственный смех твари, в который уже раз падал и вставал монах из тайной канцелярии, сэн-бин с клеймеными руками, наставник и насмешник — падал и вставал, не давая проклятой блуднице приблизиться к беспомощному Змеенышу.
Падал.
И вставал.
Ползи, Змееныш!
Прочь!
Вычеркни из памяти прошедшие дни, вычеркни события, недостойные лазутчика из семьи Цай: ты не спасал Маленького Архата, не учился у сэн-бина из тайной службы, не ловил губами редкие капли дождя, слушая, как шаркают вощеные подошвы монашеских сандалий, уводя их хозяина — того, кто не сдал тебя Золототыквенным! — к бамбуковому колу или к допросной зале...
Забудь!
Не было!
Лазутчики жизни — это те...
Достав из мешочка иглы — не обычные, длинные, а коротенькие, чуть меньше палочек для еды, с колечками на тупом конце, — монах внимательно поглядел на человека без возраста.
Рука человека без возраста скребла по земле, обдирая ногти — словно чего-то требовала.
Монах вложил в чужие пальцы иглу и стал ждать.
Ползи, Змееныш! Как умирают монахи? Как?!
Так же, как и лазутчики.
Змееныш Цай, бывший лазутчик жизни, криво усмехнулся и вышел на середину допросной залы.
— Я, рожденный в травах, безрассуден и глуп, — сказал он, поклонившись, и Государев Советник вместе с чиновником удивленно посмотрели на дерзкого. — Но по моему ничтожному разумению, дело кроется в нерадивости палачей и неумении добиться большого малыми средствами. Если мне будет дозволено, я осмелюсь продемонстрировать, как «птица Пэн склевывает алмазный столб».
Чиновник-дознатчик моргнул и собрался было спросить мнения Государева Советника относительно сего нахала, но высокий сановник заинтересованно кивнул: дескать, поглядим, поглядим!
А после и подумаем, чем платят за необоснованную дерзость: что там сгоряча отменили в эпоху Тан? — кастрация, отрубание ног...
Змееныш еще раз поклонился и приблизился к узнику. Посмотрел сверху на его макушку, давно не бритую и заросшую мутно-белесой порослью, провел ладонями по истощенным рукам, зажатым в тиски... взялся за клейменые предплечья, что-то нащупывая...
— Как умирают монахи? — громко спросил Змееныш и резко усилил хватку.
Тело узника против его воли выгнуло бьющейся на берегу рыбой, он гортанно вскрикнул, хватая ртом воздух, тщетно пытаясь вырваться, но канга, тиски и новоявленный мучитель держали крепко.
— Как умирают монахи? — повторил Цай. Повторил все: и вопрос, и пытку.
— По-всякому... — прохрипел узник.
Это были первые слова, произнесенные пытуемым за все время.
— А ты говорил — девку! — восторженно прошептал один подмастерье другому. — Вот кого небось Хватала учил!.. Какой же он девка?!
Государев Советник не возражал, когда дознатчик чуть ли не на коленях стал умолять его оставить этого мастера в Восточных казематах — хоть на неделю!
Только искоса посмотрел на Змееныша.
И удалился.
Следом за ним старший палач увел Цая — оформлять в нижней канцелярии бумаги о вступлении в должность.
У самой двери Змееныш вздрогнул и обернулся. В спину словно дротиком ударили — но нет, никто особо не интересовался новым работником, если не считать завистливых физиономий подмастерьев.