История России с древнейших времен до конца XVII века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Изучение сохранившихся памятников архитектуры и изобразительного искусства показало, что связи этих памятников с византийским художественным наследием были сложными и многосторонними. На Руси возникали памятники, отражавшие и направления, характерные для столичного константинопольского искусства, связанного с императорским двором (примерами могут служить уже упоминавшийся собор Спаса в Чернигове или выполненные в начале XII в. мозаики Михайловского Златоверхого монастыря в Киеве), и более грубоватое и выразительное искусство византийской провинции (примером может служить фресковый ансамбль в церкви Спаса на Нередице в Новгороде конца XII в.).

Храмы украшали не только фрески и мозаики, но и иконы. Сохранилась лишь одна икона, которая, по мнению исследователей, может быть современна мозаикам и фрескам Софии Киевской. Это изображение апостолов Петра и Павла из Софийского собора в Новгороде. Сохранился даже украшавший эту икону драгоценный серебряный оклад. Всего до нас дошло около трех десятков икон, созданных в домонгольской Руси. Лучшие из них ни в чем не уступают самым выдающимся образцам византийского искусства своего времени. Среди них можно назвать «Богоматерь Великую Панагию» из Спасского Ярославского монастыря, икону Георгия из Успенского собора Московского Кремля, икону «Спас Нерукотворный», написанную для церкви Св. Образа на Добрыниной улице в Новгороде, икону Дмитрия Солунского из Успенского собора г. Дмитрова, изображающую святого патрона великого князя Всеволода Юрьевича. В истории Северо-Восточной Руси особое место заняла икона Владимирской богоматери. Произведение неизвестного византийского художника XII в., она была увезена из Вышгорода под Киевом во Владимир на Клязьме, когда Андрей, старший сын Юрия Долгорукого, самовольно ушел на Север, не считаясь с волей отца. Икона стала затем самой почитаемой святыней Ростовской земли.

Как показало обследование этих икон, многие из них были покрыты окладами из золота и серебра, украшенными драгоценными камнями. В таком виде эти памятники по осязаемости, весомости своих форм должны были вызывать аналогии с миром романского искусства средневекового Запада, что объясняется не влияниями, а некоторым типологическим сходством.

Памятники архитектуры и изобразительного искусства Древней Руси приносят дополнительные свидетельства ее достаточно оживленных связей с художественным миром латинского Запада. Примером могут служить заимствованный из современной архитектуры латинского мира тип храма-ротонды, такие храмы Северо-Восточной Руси, как Дмитриевский собор во Владимире или Георгиевский собор в Юрьеве Польском, где византийский крестовокупольный храм украшен вовсе не характерным для византийской традиции «романским» скульптурным декором, находящим аналогии в памятниках романского искусства Германии и западной Франции. В раскопках были обнаружены и многие памятники сакрального искусства из стран Западной Европы. Большая часть найденных предметов датируется первыми десятилетиями XIII в.

Греческое духовенство принесло из Византии также достаточно древние традиции церковного хорового пения. В древнерусских рукописях XII в. представлены обе системы записи мелодии, которые известны византийским рукописям. Вероятно, уже в домонгольскую эпоху должен был начаться сложный процесс взаимодействия византийского наследия с кругом традиционных для восточных славян напевов. К сожалению, об этом приходится высказывать лишь предположения, так как обе системы записи не расшифрованы.

Ряд общих черт с культурой романской Европы обнаруживается и в мировосприятии, характерном для русского монашества. О характерных чертах этого мировосприятия можно судить по циклу рассказов о монахах наиболее известной обители домонгольской Руси — Киево-Печерского монастыря. Рассказы эти сохранились частично в составе летописей XI–XII вв., написанных в монастыре, частично в составе созданного в XII в. Киево-Печерского патерика (сборника преданий о Печерских святых). Мир выступает в них как наполненный действием злых сил, принимающих разные обличил, чтобы сбить христианина с правого пути, не дать ему достигнуть спасения. Для борьбы с грозящими искушениями монаху требуется не только напряжение всех его сил, но и помощь всей монашеской общины. Монаха Исаакия-торопчанина, самонадеянно укрывавшегося в затворе, чтобы только своими силами искать спасения, бес сумел соблазнить, явившись к нему в образе самого Христа.

Первые русские святые — Борис и Глеб. Об общественном сознании русского общества, его реакции на начавшийся распад Древнерусского государства позволяют судить памятники, связанные с культом святых Бориса и Глеба, и тексты древнерусских летописей XI–XII вв. Но надо учитывать, что эти проблемы отражались в данных текстах через призму восприятия духовных лиц — клириков храма Бориса и Глеба в Вышгороде и монахов Киево-Печерского монастыря, в стенах которого эти летописи писались.

Первыми русскими людьми, причисленными к лику святых и ставшими затем небесными покровителями Русской земли, были сыновья Владимира — Борис и Глеб. Во время начавшейся после смерти Владимира борьбы за киевский стол Борис и Глеб были убиты по приказу захватившего Киев их старшего брата Святополка. К лику святых убитые князья были причислены в конце правления Ярослава Мудрого, тексты посвященных им житий, похвальных слов и служб написаны в последних десятилетиях XI — начале XII в.

Борис и Глеб прославлялись за то, что они предпочли погибнуть, чем поднять оружие против замышлявшего против них зло старшего брата, предпочли умереть, чтобы избежать братоубийственной войны. Их поведение должно было послужить примером для младших членов княжеского рода, постоянно поднимавших восстания против киевского князя. В одном из памятников цикла — «Чтении о Борисе и Глебе» Нестора прямо указывалось, что такие князья, в отличие от Бориса и Глеба, не могут надеяться на то, что они попадут в рай. Вместе с тем текст памятника содержит и предостережение старшим князьям: убийца Святополк не смог удержать под своей властью Древнерусское государство, он потерпел поражение в борьбе с Ярославом Мудрым, выступавшим как мститель за братьев, и бесславно погиб в изгнании, получив прозвище Окаянный.

Создатели этих текстов считали, что если младшие князья будут повиноваться старшим, а те отнесутся с уважением к младшим членам рода и не станут посягать на их жизнь и имущество, то при таком взаимоуважении сохранится единство княжеского рода, подчиненного его главе — киевскому князю, прекратятся войны между князьями, и Древнерусское государство сможет успешно отражать натиск кочевников. Создатели текстов возлагали свои надежды и на святых патронов Русской земли, которые должны были своим чудесным вмешательством прекратить усобицы и защитить страну от внешних врагов.

Древнерусское летописание. Стремления предотвратить распад Древнерусского государства, выраженные в иной форме, нашли свое отражение и при создании главных памятников древнерусского летописания. По-видимому, первые письменные тексты исторического содержания — предания о первых киевских князьях и рассказы о принятии Русью христианства — были записаны в Киеве еще в конце Х в., но в первоначальном виде до нас не дошли. Наиболее ранние известные нам памятники древнерусского летописания, так называемый Начальный свод 90-х гг. XI в. (нашедший отражение в Новгородской I летописи младшего извода) и «Повесть временных лет» монаха Киево-Печерского монастыря Нестора, написанная в начале второго десятилетия XII в., представляли собой уже летописные своды, в которых были соединены в одно целое летописные записи из Киева и Новгорода с известиями византийских источников, в частности о русско-византийских отношениях. Оба свода были созданы в Киево-Печерском монастыре. В них нашли свое отражение не только взгляды киево-печерских монахов, но и реакция киевской дружины на идущий распад Древнерусского государства. Не случайно под 1106 г. в «Повести временных лет» Нестор отметил смерть одного из главных лиц киевской дружины Яна Вышатича, со слов которого он многое записал в летопись. Тексты договоров Руси с греками, помещенные в этом своде, были получены летописцем, конечно, из княжеского архива.

Летописные своды, ставя своей целью дать ответ на вопрос, «откуду есть пошла Руская земля и кто в ней почал первее княжити», содержали изложение событий от первых известных им сведений о князьях, правивших восточными славянами, до событий, современных времени создания сводов. Если о событиях IX–X вв. сохранились лишь предания, а от правления Владимира и Ярослава сравнительно краткие погодные записи, то с середины XI в. мы встречаемся уже с подробным погодным изложением событий. Повествование о том, как трудами предков княжеского рода было создано огромное государство Русская земля, описание его могущества и славы во времена Владимира и Ярослава, по мысли создателей летописных сводов, должно было побудить членов княжеского рода и их дружинников прекратить раздоры, жить в согласии и защищать эту землю от опасных внешних врагов — половцев.

Что этот круг идей имел своих приверженцев и в светской среде, показывает сопоставление этих летописных сводов со «Словом о полку Игореве». Рассказав о печальном примере новгород-северского князя Игоря, который, не договорившись с другими князьями, в 1185 г. отправился в поход против половцев и потерпел поражение, вспоминая о временах славы и тяжелых временах усобиц, автор призывал всех русских князей объединить силы для борьбы с угрожающими Русской земле врагами.

Как показывает знакомство с летописными сводами, их создателей волновали не только княжеские усобицы и набеги кочевников. Резкое недовольство вызывал растущий произвол дружинников, их стремление любыми способами умножать свои доходы. В предисловии к Начальному своду «несытству» современников противопоставлялись «древние князи и мужи их», которые «не збираху много имения, ни творимых вир, ни продаж вскладаху на люди». Бедствия, постигшие в конце XI в. Русскую землю, объяснялись Божьим гневом, который вызвали произвол и насилия дружинников. В основу предисловия была положена публичная проповедь игумена Киево-Печерского монастыря Иоанна, который поплатился за это ссылкой в Туров. Элементы «критики власти» обнаруживаются и в рассказах о чудесах Бориса и Глеба, когда святые своим чудесным вмешательством освобождали из тюрьмы узников, заточенных туда послушавшими клеветников князьями.

Надежды древнерусских книжников на то, что удастся предотвратить распад Древнерусского государства с помощью установления «правильных» отношений между старшими и младшими членами княжеского рода, были нереальными, но создание первых памятников общерусского летописания имело важные объективные последствия. Памятники, созданные в конце XI — начале XII в., легли затем в основу летописных сводов, создававшихся в разных древнерусских княжествах. Тем самым у восточных славян сохранялась историческая память об их общей родине — Русской земле.

В сфере общественного сознания древнерусских людей в XII–XIII вв. протекал еще один важный процесс — у представителей разных восточнославянских племен, объединенных киевскими князьями в одно Древнерусское государство, постепенно складывалось сознание принадлежности к единой этнической общности — древнерусской народности. Представление, что все восточные славяне, живущие на территории Древнерусского государства, образуют один народ, нашло яркое выражение уже в начале XII в. на страницах написанной Нестором «Повести временных лет». В то время такое представление разделяли по преимуществу социальные верхи древнерусского общества, связанные с киевским княжеским двором, но в дальнейшем такие представления получали все большее распространение. К концу XII в. определения населения отдельных территорий по их прежней племенной принадлежности перестали встречаться на страницах летописей. В XIII — первой половине XIV в. жители разных восточнославянских земель, ранее входивших в состав Древнерусского государства, повсеместно называли себя «русинами» или «русскими», а свою землю считали частью (волостью) Русской земли. Процесс формирования единой народности протекал в домонгольской Руси гораздо интенсивнее и быстрее, чем в современной ей Германии, где в общественном сознании долго сохранялись представления о серьезных различиях между отдельными областями, сформировавшимися на основе отдельных племенных союзов и сохранявшими сознание преемственной связи с ними.

Глава 6. Неславянские народы Восточной Европы и Сибири в эпоху раннего средневековья

Как бы ни было значительно по своим размерам Древнерусское государство, оно занимало лишь часть лесной зоны в северной части Восточной Европы. На севере и северо-западе с ним граничили многие угро-финские и балтские племена, находившиеся в той или иной степени зависимости от киевских князей. Во вступительной части «Повести временных лет» приводится перечень таких племен, «иже дань дают Руси».

Ряд таких племен занимал южную часть Прибалтики. Это— Литва, племена куршей, живших по Балтийскому побережью к югу от Рижского залива, ливов — по нижнему течению Западной Двины и побережью Балтийского моря, Ближе к русским землям, в бассейне Западной Двины располагались племена земгалов и на севере от них латгалов. На севере от этих балтских племен находились угро-финские племена эстов, обозначавшиеся в русских летописях названием «чудь». В перечне племен, граничивших с Русской землей с запада, упоминается и племя «емь» — на запад и север от Онежского озера. Данные об общественных отношениях у этих племен, относящиеся к первым десятилетиям XIII в., позволяют охарактеризовать их как догосударственные образования, в которых уже существовала зажиточная, выделявшаяся из среды остального населения племенная верхушка и появились укрепленные городища, но отсутствовала профессиональная военная сила и институт княжеской власти. Эти общества знали лишь вождей, выбиравшихся на время войны. Какие-либо крупные политические объединения здесь отсутствовали.

Иное положение с последних десятилетий XII в. складывалось в Литве. С этого времени соседние русские земли стали подвергаться набегам литовских дружин, к концу второго десятилетия XIII в. наряду с князьями отдельных земель (Жемайтии, Деволтвы) здесь были уже «старшие» князья, стоявшие во главе всей Литвы.

Наши источники, откуда можно почерпнуть сведения об этих племенах, содержат преимущественно сведения об их взаимоотношениях с Древнерусским государством. В целом древнерусские князья довольствовались взиманием с этих племен дани, не вмешиваясь в их внутреннюю жизнь. Но и при этом степень зависимости указанных племен от Древнерусского государства, а затем отдельных древнерусских княжеств была различной. В южной Прибалтике — зоне влияния Полоцкой земли — наиболее непрочной была зависимость Литвы, дань с нее собиралась нерегулярно, а со второй половины XII в. она вообще перестала поступать. Более прочной была зависимость балтского населения в бассейне Западной Двины, где были основаны опорные пункты влияния Полоцка — крепости Кукенойс и Герцике. О достаточно тесном подчинении власти Полоцка ливов и латгалов говорит появление в их языке слова pagast (от др. — рус. «погост») для обозначения пункта сбора дани.

В северной части Прибалтики, в зоне политического влияния Новгорода племена эстов настойчиво сопротивлялись попыткам подчинить их власти Новгородского государства. Чтобы добиться уплаты дани, новгородским князьям постоянно приходилось предпринимать на эти земли военные походы. Иногда племенам эстов удавалось объединиться для ответных совместных действий. Так, в 1176 г. «вся Чудская земля» приходила походом ко Пскову.

Однако не со всеми угро-финскими племенами, находившимися в сфере влияния Новгородского государства, у Новгорода сложились подобные отношения. В частности, с такими племенами у его западных границ, как «ижора», «водь», «карела», Новгород связывали союзные отношения. На страницах новгородских летописей XII — первой половины XIII в. эти племена не выступают как объекты походов новгородского войска. Напротив, «карела» вместе с ним неоднократно участвовала в военных походах не только против западных соседей, но и против ростовских князей, а ижеряне и вожане — в войске Александра Невского в войне с немецкими крестоносцами. Сближение с Новгородом вело к распространению у этих племен христианства. Так, в 1227 г. крестилась «карела», «мало не все люди».

На Русском Севере, на землях, лежавших на север и северо-восток от Новгорода, данниками Руси были, по свидетельству «Повести временных лет», «заволочьская чудь», «пермь» и «печера». Заволочьской чудью называлось угро-финское население бассейна Северной Двины. Термином «пермь» обозначалась целая группа угро-финских племен, предков таких народов, как коми-пермяки, коми-зыряне и удмурты. Термин «печера» относился, по-видимому, к части коми-зырян, заселявших бассейн реки Печоры. Если у балтских и угро-финских племен Прибалтики, как и у восточных славян, основным занятием было земледелие, то в хозяйстве населения Севера не меньшее, а может быть, и большее значение имели охота, рыболовство и промыслы, что было связано с достаточно неблагоприятными для земледелия природными условиями. Предки коми-зырян, проживавшие в бассейне реки Вымь, были охотниками и скотоводами, предки коми-пермяков, заселявших верховье Камы, занимались подсечным земледелием, охотой и рыбной ловлей, и только у удмуртов основным занятием было земледелие. Об общественном строе этих племен в XII–XIII вв. никаких определенных свидетельств письменных источников не сохранилось, но очевидно, что у них в то время не существовало даже зачаточных форм государственной организации. Обнаруженные археологами остатки укрепленных поселений — городищ, погребений, отличающихся от других более богатым инвентарем, говорит о том, что и здесь начинался процесс социальной дифференциации населения.

Судьба этих групп населения Русского Севера в XII–XII вв. оказалась различной. Территория «заволочской чуди» сравнительно рано была включена в состав Новгородского государства. В 30-е гг. XII в. по Северной Двине и ее притокам уже размещалась сеть новгородских погостов, доходивших до самого впадения реки в Белое море, на побережье которого из морской воды вываривали соль. Одновременно на эти земли направлялась идущая из Новгорода славянская колонизация. Почвы Новгородской земли отличались особенно низким плодородием, и умножавшееся население для своего пропитания должно было все время искать новые территории. Немногочисленное местное население смешивалось с пришельцами, постепенно усваивая их язык и обычаи. В XIII в. на погостах уже строились христианские храмы, куда посылались из Новгорода богослужебные книги. Однако и в XIII в. здесь еще сохранялись большие группы угро-финского населения, не принявшие христианства — в «Слове о погибели земли Русской», памятнике, написанном в Ростовской земле сразу после татаро-монгольского нашествия, упоминаются «тоймичи поганые», жившие на север от Устюга в верхнем течении Северной Двины. Что касается «перми» и «печоры», то отношения с ними складывались так же, как и с племенами Прибалтики, с тем отличием, что дань взималась мехами дорогих пушных зверей (прежде всего соболя). Для сбора дани отправлялись «данники» с военными отрядами. Такие походы далеко не всегда заканчивались удачно. Под 1187 г. в Новгородской I летописи было отмечено, что «печерские данники» были на Печоре перебиты.

На восток от Перми и Печоры в Зауралье и нижнем течении Оби находилась Югра — племена приобских угров, ханты и манси — родственники переселившихся в Центральную Европу венгров, охотники и рыболовы. В начале XII в. новгородские дружинники, ходившие за данью на Печору, знали, что дальше на восток лежит Югра, которая в то время к числу данников Руси не принадлежала. Но уже под 1187 г. в Новгородской I летописи упоминаются «югорские данники». Сбор дани в Югре был делом трудным и опасным. В 1193 г. здесь погибло посланное туда для сбора дани все новгородское войско. В рассказе о событиях 1193 г. упоминаются «грады», их укрепленные поселения, которые осаждали новгородцы. И много позже для сбора дани приходилось посылать в Югру целое войско. В 1445 г. такое войско снова понесло серьезные потери от местных жителей.

В «полунощных странах» с Югрой соседствовала «самоядь» — племена ненцев-оленеводов. В начале XII в. в Новгороде была известна явно восходящая к их фольклору легенда о чудесном месте, в котором сходят с неба молодые белки и олени. Но эти племена в то время не вошли в зону новгородского влияния. Иной оказалась судьба другой группы населения Крайнего Севера — оленеводов-саамов (лопари русских источников). Уже в первых десятилетиях XIII в. новгородская дань распространилась на саамов, живших на западном и южном побережье Кольского полуострова («Терский берег», «волость Тре» новгородских источников). В 1216 г. упоминается о гибели «терского данника» в битве на Липице. Здесь при продвижении на запад новгородские сборщики дани столкнулись со сборщиками дани из Норвегии. В 1251 г. новгородский князь Александр Невский заключил договор с норвежским королем Хаконом, установивший границы обоих государств в этом районе. На той части земли, заселенной саамами, которая была расположена в районе этих границ, могли одновременно взимать дань сборщики, приходившие и из Новгорода, и из Норвегии.

На территории Северо-Восточной Руси как ее данники во вводной части «Повести временных лет» упоминаются «меря», «весь» и «мурома». Упоминания первых двух этнонимов вызывает удивление, так как и «меря» и «весь» очень рано вещий в состав Древнерусского государства. На земле «мери» был поставлен главный административный центр края — Ростов, а позднее — другой крупный центр — Переяславль-Залесский. Территория, занимаемая этой ветвью угро-финнов, очень рано стала заселяться приходившими с северо-запада, а затем и с юга восточными славянами. Еще во второй половине XI в. ростовский епископ Леонтий учил «мерянский язык», чтобы проповедовать христианство среди местного населения, но позднее упоминания о нем в источниках не встречаются, что говорит о достаточно быстрой ассимиляции этого угро-финского этноса восточными славянами.

«Весь» (предки угро-финского народа вепсов) также достаточно рано вошла в состав Древнерусского государства. Уже в X в. центром княжеской власти здесь стало Белоозеро, основанное там, где из Белого озера вытекает река Шексна. В 70-х гг. XI в. по Шексне уже располагались погосты, в которых собиралась дань в пользу князя. В этот край также постепенно проникало восточнославянское население, но «весь» в течение долгого времени продолжала сохранять свой особый язык и обычаи. Рано вошла в состав Древнерусского государства и «мурома», о которой, кроме названия, практически ничего не известно. Мурома жила вокруг г. Мурома на Оке. В Муроме уже в начале XI в. сидел сын Владимира Святославича Глеб.

Как данники Руси в «Повести временных лет» упоминаются также «черемисы» и «мордва». Термином «черемиса» в древнерусских источниках называются предки марийцев, угрофинского народа, заселявшего Среднее Поволжье по обеим сторонам Волги («горная черемиса» на правобережье Волги и «луговая» на левобережье). Марийцы вели, главным образом, скотоводческое хозяйство, земледелие имело для них меньшее значение. Их общество подвергалось сильному культурному влиянию соседившей с марийцами Волжской Болгарии. Мордва — угро-финский этнос, разделяющийся на две этнографические группы — эрзя и мокша, занимал обширную территорию в междуречье Волги, Оки, Цны и Суры. Земля мордвы как особая страна «Мордия» упоминается в сочинении византийского императора Константина Багрянородного «Об управлении империей» (середина X в.).