Мимо прошел Вадим. Споткнулся о чемодан:
— Елки…
Маша сделала вид, что поглощена мыслями. Старательно таращилась в экран, отхлебывая чай. На самом деле следила за Вадимом влюбленными глазами.
Обжегшись чаем, она пробормотала:
— Осел. Я могу делать с тобой все, что захочется. Но не могу заставить тебя полюбить меня так же, как раньше… Странно, да?
Она тоскливо потыкала в клавиши. В голову ничего не лезло. Маша написала:
«Вадим сел в кресло».
В соседней комнате Вадим взял пульт и сел в кресло, откинув в сторону декоративную подушку.
Маша покосилась на него и закусила губу. Поджала под себя ногу. Отхлебнула еще чаю. Посмотрела в потолок.
«Боже, Боже…»
В голову определенно ничего не лезло.
Боже. Боже.
«В голове у него… стоял гул, как в паровозной топке».
Вадим взялся руками за виски.
Что за бред?
«В голове у него было пусто и гулко».
Вадим уставился в стену.
Вдруг зазвонил телефон.
— Алло? — взяла трубку Маша.
— Привет, это я! — Дима был весел и, скорее всего, подвыпимши.
— А, это ты. — Маша ушла на кухню. — Слушай, у меня тут кризис. Ну просто хоть вешайся. Такое ужасное чувство бессилия. Когда сидишь, а в голове ПУСТО… И совершенно нечего сказать. А ведь месяца три назад я вдруг достигла такой свободы, такого уровня! Когда казалось: могу писать о чем угодно, как угодно и с какого угодно места…
— Э-э… — крякнул Дима. — А на чем ты остановилась?
— Я про ребенка все переписала. Он умер, потому что у него сердце не выдержало. Типа того. Это оказался сын его брата… Просто мне окончание с усыновлением и счастливой семейной жизнью показалось слишком розовым и сопливым. Нет, ну сам посуди. Все сразу бы подумали: а, ну естественно, только женщина такой душещипательный предмет может в роман занести, курица. Пафосно.
Дима произнес неопределенно:
— Ну ты даешь…
Маша вздохнула:
— Да, но что теперь? Я хотела написать роман, иллюстрирующий простую мысль. Пусть даже не новую. О том, как не надо жить. Надо, типа, думать и чувствовать. Несмотря на то что жить трудно. Что приходится мириться с большими и маленькими разочарованиями, с собственным несовершенством… с непониманием, стыдом, одиночеством. Я как бы хотела примирить читателя с таким положением вещей… Это жизнь, но все равно надо оставаться человеком…
— Ну да, у тебя есть эта склонность к поучениям, — скупо посочувствовал Дима.
— Слушай, а тебе самому разве не надоел уже весь этот стеб в современной литературе… разные пустые басни? Они все бессмысленные. Меня, например, от них тошнит уже. Вообще, я считаю — хотя это пока что сложно представить… надо двигаться к созданию каких-то субстанциальных ценностей. Осязаемых, позитивных…
— Ну да… — промямлил Дима.