— Куда ты? — сказала веснушчатая девочка. — Вернись!
— Говорил, не нужно было приходить!
Мы с удовольствием слушали, как ссорятся наши бывшие соперники.
— Вам тоже нечего задаваться! — уже с самого порога крикнул Шурка Лифанов. — Не вы же это придумали!
— А кто же?
— Скажи, кто!
— Козлов, вот кто! Если бы он был классным у нас, мы бы еще не такое сделали! А вы все равно дураки!
Сказав это, Шурка взял с места третью скорость. Остальные «ашки», оглядываясь на нас, тоже вышли из класса.
Некоторое время мы торжествовали победу. Потом Соломатин сказал:
— Все-таки здорово, что у нас есть Геннадич. Без него нас с Супом и в секцию не приняли бы. За двойки бы пилили.
— Ага! — закричал Мишка. — Серёга, кто был прав?
— Подумаешь! — сказал Серёга. — Сократ и тот ошибался.
— Сократ не ошибался, — вступился Борисов. — Не ври!
— А чего же он тогда яд принял?
— Ты просто олух, — сказал Кобра. — Он выпил яд, потому что…
— Знаете что? — вдруг сказала Ира Грушева. — Давайте соберем на подарок Геннадичу. — Она даже взвизгнула от удовольствия, что так хорошо придумала.
— Какой? — задумчиво спросила Аня. — Если бы он курил, можно было бы подарить серебряный портсигар.
— Серебряный он не взял бы, — сказал я. — Слишком дорого.
— Чем дороже, тем, значит, больше любим, — возразил Гуреев.
— Чего вы спорите? — заметил Мишка. — Он же не курит.
Но сам Сперанский ничего не успел предложить. Прозвучал звонок, и в класс вошел Петр Ильич.
Я совсем не слушал урока. Я сидел и думал о том, что Геннадий Николаевич все-таки добился своего. Мы его полюбили. Еще позавчера мы этого не понимали. Да, мы уже знали, что он всегда выполняет свое слово. Мы поверили, что к нему можно обращаться за помощью. Но лишь теперь, когда благодаря ему мы добились победы (все же это он привел нас к ней!), когда в школу пришли такие уважаемые люди, как орденоносцы, как депутат Верховного Совета, стали говорить спасибо, просить помощи, — лишь теперь мы осознали, что любим нашего классного.
Упрямый он человек! Недавно мы разговорились со старшим тренером секции. Он давно знал Геннадия Николаевича. Старший тренер сказал, что, по его мнению, Козлов — самый большой упрямец на свете. Когда Геннадий Николаевич еще учился на втором курсе, с боксом у него не ладилось. То победа, то поражение. А если были две победы подряд, то после подряд шли два проигрыша. Геннадий Николаевич рассердился, забросил учебу и вовсю принялся за бокс. У него неожиданно проявились блестящие способности. За два года он не проиграл ни одного боя.
Тогда Геннадий Николаевич сказал: «Ну вот» — и приналег на учебу. Он получил диплом с отличием.
В нашей школе Геннадий Николаевич вел себя точно так же. Он потребовал самый трудный класс. Из-за упрямства. А когда не сумел с нами совладать, стал манкировать тренировками.
Лишь в последнее время наш классный снова принялся усиленно заниматься боксом. Он так здорово тренировался, что даже Званцев ставил его нам в пример. Мы несколько раз приходили на занятия группы мастеров и видели, что Геннадий Николаевич действительно не жалел себя. Другие мастера уже отдыхали, а он все еще колотил пневматическую грушу или настенный щит.
Недели две назад в секцию приехал спортивный журналист, а потом написал в газете, что «чемпион Москвы Козлов, недавно проигравший Званцеву, находится сейчас в прекрасной форме и является наиболее вероятным претендентом на золотую медаль».
Тут меня толкнули в спину и передали записку. Оказалось, ребята придумали что-то вроде референдума. Каждый должен был высказаться насчет подарка Геннадию Николаевичу. В записке было:
«Я предлагаю подарить портфель. Деева. Кто будет писать дальше, подпишись».
«С монограммой. Ершов».