Григорий Александрович вообще умел нас ошарашивать. Ему, видимо, доставляло удовольствие, когда мы растерянно мигали и не знали, что сказать. Званцев иногда мимоходом говорил такое, от чего у меня захватывало дух, будто на санках, когда едешь с высокой горы.
До знакомства с Григорием Александровичем мне казалось, что я живу свободно и легко. Теперь выяснилось, что я весь опутан цепями. Родители держат меня на привязи. Школа навязывает мне свой взгляд на мир. Даже товарищи во что бы то ни стало хотят заставить меня жить так, как им нравится.
Иногда мне казалось соблазнительным разбить цепи и вырваться на волю. Но тут же меня охватывал страх: а вдруг эти цепи не опутывают, а скрепляют мое тело и без них я просто распадусь? Руки отдельно, ноги отдельно, голова сама по себе.
Как-то мы возвращались с Мишкой из секции и всю дорогу спорили о Григории Александровиче. Мишка говорил, что никак не может понять, нравится ему Званцев или нет.
— Ты просто мямля, — сказал я обиженно. — Трусишь делать точные выводы.
Мне очень хотелось, чтобы Мишке нравился наш тренер. Тогда бы и я полюбил Григория Александровича без всяких оговорок.
— Почему трушу? — вяло спросил Мишка. — Геннадий Николаевич мне сразу понравился.
— Где же сразу?
— Конечно.
— Сразу ты вместе с нами урок сорвал, — ядовито напомнил я.
— Не хотел подводить ребят, — все так же вяло проговорил Мишка. — Геннадий Николаевич мне уже тогда нравился.
— Пусть Геннадий Николаевич сразу, — уступил я, надеясь, что в ответ Мишка тоже пойдет на уступки.
— Геннадий Николаевич — понятный человек, — сказал Мишка. — Ясный…
— А Григорий Александрович не ясный?
— Не знаю. Думаешь, я сам не хочу, чтобы он мне нравился?
— Если я хочу, чтобы человек мне нравился, он мне нравится. Что тебе мешает? Давай разберемся.
— Дурак, — сердито сказал Мишка. — Если бы я знал, что мешает, я бы мог сказать, как к нему отношусь.
— Ладно. Давай по порядку. Тренер он хороший?
— Хороший, — ответил Мишка и вдруг добавил: — Знаешь, пожалуй, он мне все-таки не нравится: он никого не любит.
— Твой Геннадий любит! — сказал я обиженно.
— Очень любит! — горячо подтвердил Мишка.
— Почему же, по-твоему, Званцев не любит?
— Может, и любит, — вдруг сказал Мишка. — Не в том дело. У него просто нет совести.
— Ты с ума сошел!
— Если у тебя есть совесть, — продолжал Мишка, — и ты знаешь, что я к тебе плохо отношусь, ты будешь мне в друзья набиваться? А он к Геннадию Николаевичу набивается!
— Он дружит, а не набивается.
— А ты бы стал дружить?
— Я бы, наверное, нет, — честно признался я. — А Григорий Александрович — человек широкий.
— Если бы еще он хорошо думал о Геннадии Николаевиче! А то ведь нет! Вот и выходит, что нет совести.
— Ерунда, — сказал я.