«Ха, ха! Авторучку с золотым пером. Супин».
«Это дело! Большаков».
«Портсигар не возьмет, а с золотым пером возьмет? Гуреев».
«А с пером возьмет. Потому что дешевле. Только это все равно муть. Нужно подарить какую-нибудь картину. Во! Соломатин».
Я обернулся и громким шепотом сказал:
— Нужно решить в принципе. Дарить вещи нельзя. Я вспомнил. Это запрещено Министерством просвещения.
— Верезин! — прервал меня Петр Ильич. — Что за болтовня? Что ты там держишь в руках? Дай сюда!
Нет, нам решительно не везло! Что мы сейчас делали плохого? Думали о том, как выразить свою любовь к классному руководителю. Но разве можно было в этом признаться?
Я не мог отдать записку. Этим я подвел бы не только ребят, но и Геннадия Николаевича.
— Дай сюда записку! — сказал Петр Ильич, направляясь ко мне.
— Я ее уронил в чернила, — невинно ответил я. Скомкав бумажку, я старательно засовывал ее в чернильницу. Сделать это незаметно было невозможно. Скрепя сердце я пошел на откровенное хамство.
Петр Ильич побелел.
— Вон! — закричал он.
— Извините, пожалуйста, — сказал я и, вздохнув, пошел к двери.
IV
Прошел еще урок, а мы так и не договорились, что подарить Геннадию Николаевичу. Когда прозвучал звонок на математику, мы окончательно разругались и в отчаянии разошлись по своим партам.
Геннадий Николаевич вошел в класс хмурый. Ребята сочувственно поглядывали на меня. Было ясно, что Петр Ильич нажаловался.
Геннадий Николаевич проверил нас по журналу и вызвал к доске Сперанского. Урок начался.
Классный не сразу заметил, что мы ведем себя не совсем обычно. Но через несколько минут он огляделся по сторонам, словно ему чего-то не хватало.
Мы сидели так, будто были восьмым «а». Геннадий Николаевич кивнул головой, но промолчал. Однако, отпуская Мишку, он сказал:
— Все равно разговор о Верезине состоится.
— Пусть, — великодушно сказал я. — Согласен.
— Что с вами случилось? — удивился Геннадий Николаевич.
— Ничего не случилось, — обиженно ответил Серёга. — Восьмой «г» шумит — «что случилось?». Восьмой «г» сидит тихо — опять «что случилось?».
— Преподаватели не привыкли к тому, что вы сидите тихо, — улыбнувшись, сказал Геннадий Николаевич.
— Пусть привыкают! — закричали мы. — Только это все из-за вас, Геннадий Николаевич, так и знайте!
— Что произошло? — совсем растерялся Геннадий Николаевич.
— Ничего. Просто мы вас любим. Мы теперь всегда будем такими.
Геннадий Николаевич принужденно рассмеялся.
— Всегда — это слишком долго, — сказал он. — Но я рад, что вам уже этого захотелось. Кстати, раз уж вы признались мне в любви, Верезин, что у тебя вышло с Петром Ильичом?