Пути-дороги: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Как-никак, а дома будет лучше, — говорили они.

Тони в крайнем случае будет ходить на бесплатные обеды — не может быть, чтобы не нашлось семи семей для Тони, которому пожал руку сам Миклош Хорти! А я закончу четвертый класс в селе Вашвар.

Переезд в Дьёрвар состоялся в августе 1932 года. Каждый железнодорожник мечтает к старости, ко времени ухода на пенсию, иметь свой дом. В нашем доме было две жилые комнаты и кухня. Стоял он на краю села, неподалеку от железной дороги, к нему примыкал небольшой участок земли. На ней мать выращивала зелень и картошку; держали мы и кур, каждый год выкармливали и резали свинью.

Был у нас еще один хольд земли в окрестностях Дьёрвара, который отец купил во время раздела земли в церковном хозяйстве. Не знаю почему, но эти земли называли пролетарскими. Там мы сажали кукурузу и картофель.

Коров мы уже не держали, так как для них у нас не было ни пастбища, ни кормов. Обрабатывать «пролетарскую» землю мы могли только с помощью наемной тягловой силы.

Я и две старшие сестры, Аннушка и Мария, летом нанимались на работу к молотилке, чтобы хоть немного заработать на зиму хлеба. Плату за работу получали натурой. В Дьёрваре в то время ни у кого не было своей молотилки, ее привозил хозяин из Вашвара. Крестьяне свозили свою пшеницу к себе домой, складывали ее в скирды, чтобы потом к ним подвезти молотилку. Те, у кого пшеницы оказывалось мало, сговаривались по три-четыре человека и складывали свою пшеницу в один общий стог, чтобы обеспечить молотилку работой в течение всего дня. Ставить молотилку для работы на полдня, а потом снова перетаскивать ее на новое место было очень невыгодно.

Молотьба начиналась часа в четыре утра и продолжалась до десяти вечера с двумя небольшими перерывами для еды в восемь часов и в полдень. Самой тяжелой работой была переноска мешков с пшеницей и удаление соломы, самой грязной работой — уборка половы.

Таскать мешки с зерном могли только самые сильные ребята. Плату они получали самую высокую из всех работавших у молотилки. Они перетаскивали мешки от молотилки на весы (ведь все мы получали зарплату с веса обмолоченного зерна), потом вскидывали их к себе на плечи и несли в амбар.

Четверо попарно на волокуше из двух жердей и мешковины оттаскивали полову от молотилки в отведенное для нее место.

Я настолько уставал, что утром мать с трудом поднимала меня с постели, В десять вечера я становился черным как негр. Колючая полова налипала на потное тело, забивала все поры, мои русые волосы делались серыми. А пыли мы глотали столько, что после окончания работы еще много недель плевались ею. Обмолот продолжался больше месяца. За это время мы с молотилкой обходили все село.

У машины не было приспособления для уборки соломы, и ее убирали вручную так называемые стогометатели. Эта работа была интересной, но такой же тяжелой, как работа грузчиков-подносчиков, требовавшая большой ловкости и чувства равновесия.

Двое рабочих, стоявших у молотилки, подхватывали вилами огромные пуки соломы и укладывали их в небольшие копенки по четыре-пять метров длиной и метра полтора шириной и высотой. К ним подходил стогометатель с длинным сосновым шестом. Он протыкал шестом кучу соломы и поднимал ее над головой. От сползания солома удерживалась поперечиной, набитой на шест на высоте головы человека. Основная тяжесть ноши приходилась на голову рабочего, который, не видя ничего перед собой, так как мог смотреть только себе под ноги, шел к стогу, достигавшему восьми — десятиметровой высоты, поднимался по приставленной лестнице наверх, где солому подхватывали укладчики, которые и распределяли ее.

Я всегда восхищался ловкостью, умением сохранить равновесие и силой стогометателей. Невероятно, но ни один из них ни разу не свалился со своей тяжелой ношей с лестницы. Больше того, наиболее ловкие и сильные из них держали пари, что смогут закинуть наверх вместе с соломой и кого-нибудь из мальчишек.

В сентябре я снова пошел учиться, чтобы закончить последний класс; в школу в село Вашвар я ездил каждый день на поезде.

И хотя до железной дороги от нашего дома было рукой подать, мне приходилось ходить на станцию за три километра, потому что она была построена с таким расчетом, чтобы находиться примерно на одинаковом расстоянии от окружающих сел. Из дому мы отправлялись в половине шестого утра, часто бегом, чтобы успеть к поезду, а вечером к шести часам возвращались таким же путем.

Из нашей деревни в школу ходили шесть — восемь человек, а из Эгервара и его окрестностей — еще больше. Мы встречались в поезде, где для учащихся специально держали свободной часть вагона.

Фамилия Декан пользовалась в вашварской школе доброй славой, потому что в ней все четыре года учился мой брат Тони, который все время был отличником. Учителя приняли меня тоже очень хорошо, но я не оправдал их ожиданий. Больше того, учитель математики как-то заметил:

— Далеко тебе, Декан, до твоего брата!

— Вы правы, господин учитель, брат учится сейчас в Кёсеге, — ответил я.

Как бы ни был прав учитель, но я не терпел замечаний и никогда не оставлял их без ответа. Тем более что виноватым себя перед математиком я чувствовал только наполовину. Не я же был виноват в том, что к встрече с Миклошем Хорти мы готовились почти два месяца… Правду говорят, что студент всегда найдет для себя оправдание.

Что ни говори, а в том году я редко возвращался домой без выговора или замечания.

Как-то в школе объявили литературный конкурс на лучшее знание произведений поэта Яноша Араня. Нужно было выучить наизусть двенадцать баллад Яноша Араня и без ошибок рассказать их преподавателю литературы. Кто выполнит это задание, тот получит специальную похвальную грамоту Литературного общества имени Яноша Араня.

Я всегда любил стихи, выступал в литературном кружке и поэтому подумал, не принять ли и мне участие в конкурсе. Я даже предложил своему другу Дюле:

— Запишемся?

— А зачем, старик? Нет никакого смысла!

Так мы и порешили. А время шло. Откровенно говоря, я уж и думать забыл об этом конкурсе. Но однажды встретился с одним из первоклассников, который пешком ходил в школу вместе с моим другом Дюлой.

— Ты тоже учишь баллады? — спросил он меня.

— А что, разве Дюла учит?

— Еще как, день и ночь зубрит. Всю дорогу от Дьёрвара до Вашвара и обратно только их и бубнит.

Это уж было слишком! Я ясно представил себе, как Дюла с грамотой в руках появится у нас дома и, красуясь перед мамой, скажет: