— Идиот! — закричала она опять. — К тому же глухонемой и слепой.
— Да замолчите же!
— И он мертвец, слышишь, Мария Сантюк, мертвец, мертвец, мертвец!
Чего это я сама себе рассказываю? Почему ты не молишься, как все, Мария? Разве не лучше молиться Богородице, чем предаваться черным мыслям, вспоминать богохульства страдающей девочки? Вот хозяйка кончила немой разговор с сыном, оборачивается, видит семью де Жестреза, пожимает им руки, целует барышню. Церемония окончена, господин кюре возвращается к воротам, за ним идут хор и дети из церковной школы. Прощай, мсье Бой, любимое дитя мое, завтра я приду сюда одна, мы побудем вдвоем, я приведу в порядок цветы на могилке, поговорю с тобой о твоей жизни, потом схожу ненадолго к могилам семьи Сантюк, по ту сторону от памятника погибшим солдатам. Ага, сестра Мари-Серафина увидела меня, она идет ко мне, я смогу спросить ее… Но что это, мерещится мне, что ли? Кто там идет по центральной аллее? Кто идет к могиле Малегассов? Да нет, я не сплю, это Сюзон Пистелеб пришла навестить могилу. Его могилу. Два года спустя. Такая же милая, красиво одетая, в черной шляпе, которая ей идет. Красивые волосы, тонкая талия, гордо поднятая, как всегда, голова. Никаких следов от аварии. Сюзон, она из тех, кто выживает. А с ней под руку идет Хильдегарда, у меня даже сердце заколотилось. Хильдегарда пришла на кладбище, пришла, как все, аккуратно причесанная. В ее личике появилось что-то новое, вернулось что-то знакомое, и она даже стала немного похожа на ту, прежнюю Хильдегарду.