Раннее утро. Его звали Бой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Все еще не хочешь спать, Креветка?

— Дядя Бой, я же говорю, что хотела бы всю ночь провести на улице.

— Ну ты и впрямь женщина моей жизни.

А я знаю. Вот «Клуб морских коньков», портик, качели, трапеции. Если бы он сказал: давай зайдем, давай покачаемся, я, наверное, согласилась бы. Он раскачивал бы качели, а я бы говорила: выше, еще выше, а потом сделала бы «лягушку» на трапеции, чтобы опять закружилась голова, как на Скале Пресвятой Девы. Но он не предлагает и уже не поет, а только тихонько насвистывает. Через минуту мы въедем в ворота Гюр Жеритцы, дяде Бою не придется сигналить, Гранэ наверняка приказала Сюзон не закрывать ворота, а сама ждет нас в спальне, в кровати, надела ночную лиловую кофточку, еще не сняла сережки и вяжет какой-нибудь носок. В кресле возле кровати сидит Долли де Жестреза со своей челочкой. Она не дуется, не сердится на дядю Боя за то, что он оставил ее на весь вечер и даже часть ночи одну. Зузу Вардино уехала на следующий день после 14 июля, обиженная: якобы дядя Бой не слишком вежливо обошелся с ней — как с прислугой. С тех пор Долли торжествует, осыпает Гранэ мелкими подарками, громко хохочет, наверное, и сейчас тоже. И Мария Сантюк тоже в спальне Гранэ, я уверена. С тех пор как Нэнни О нездоровится, Гранэ вызывает к себе Марию Сантюк, когда в позднее время дяди Боя нет дома. Я так и вижу ее. Она сперва стоит, скрестив руки на своем белом переднике, потом Гранэ наконец говорит ей: присядь, Мария, пожалей свои ноги, и Мария берет стул, садится немного в сторонке и сидит, как в церкви, ноги вместе, глаза опущены; она устала, но виду не подает и, тяжело ступая, отправится спать только тогда, когда дядя Бой вихрем влетит в комнату, бросится животом на кровать, уткнется лицом в шею матери, а Гранэ обзовет его бродягой, котом мартовским и рукой в старческих веснушках погладит по волосам.

А пока она просит Марию рассказать Долли что-нибудь о том, кого они продолжают называть Малышом. Мария повинуется. Опустив глаза, она рассказывает про то лето, когда была нянькой дяди Боя. В тот год Нэнни О поехала отдохнуть в Ирландию, а дяде Бою после тяжелой зимы с простудами и ангинами пришлось удалять миндалины и полипы. Гранэ, Мария Сантюк и Малыш провели тогда лето в Котрэ. А там, конечно же, всюду: в городском саду, в парке, в рощах Бордо все только на него и смотрели. Он был в Котрэ самым красивым ребенком. Для него там взяли на время ослика, и директор отеля, очарованный прекрасными манерами мальчика, разрешил, чтобы ослика (дядя Бой прозвал его Шарло) кормили одновременно с ним во дворе напротив столовой для курортников. Метрдотель приносил на подносе пюре из вареной моркови для дяди Боя и сырые морковки для ослика Шарло. Ах, каким он был забавным уже тогда! Какой обладал фантазией, как был очарователен! «Так бы и украла», — сказала одна элегантная дама, и Мария Сантюк восприняла эти слова буквально и все лето дрожала, как бы мальчика не похитили. Кто? Да кто угодно: цыгане, какой-нибудь бездетный миллиардер, та элегантная дама, у которой вырвались эти слова. И на ночь, поскольку она спала в одной комнате с ребенком, Мария придвигала к двери стол, а к окну — шкаф.

Как, должно быть, смеется Долли, слушая эти рассказы! Наверное, раз десять повторяет фразу той дамы: «Так бы и украла!» С нее станется предложить дяде Бою прокатиться до Котрэ. Сядут утром в «толбот», она скажет: дай я поведу, милый Бой, и погонит во весь опор по горным дорогам, по самому краю карниза над пропастью, и будет еще талдычить свое любимое: «Обожаю риск». Чертова обожательница риска! Ах, если бы она могла исчезнуть, как Зузу Вардино!

Что случилось? Почему во всех окнах виллы Гюр Жеритца горит свет? Почему рядом с серой, чистой «пежо» папы стоит еще «пежо», черная и грязная? Дядя Бой хлопает дверцей и в два прыжка оказывается на крыльце, а я бегу за ним. Входная дверь не заперта. Ни в гостиной, ни в столовой никого нет, но на лестнице горит свет. Гранэ в ее спальне на втором этаже нет. Постель вроде бы готова к ночи, расстелена, и простыня откинута, но подушка не примята. Подбегаем к комнате тети Кати, дядя Бой стучит. Никто не отвечает. Скорее, к детской! Там одна Надя, она спит, посасывая большой палец, так бывает, когда мамы нет дома. А где Жизель? Где Гранэ? Долли? Мария Сантюк? Тетя Кати? Сюзон? Иветта?

Взбегаем на третий этаж. Слышим голоса, разные голоса. Приглушенные, громкие, визгливые. Первая, кого я увидела, — это Жизель, которая сидит на полу, как цыганка, босая, вся в слезах, халатик не застегнут. Дядя Бой поднимает ее. Что случилось, Жизель? Она не может говорить, заикается: Нэ, Нэ.

— Нэнни О! — восклицает дядя Бой.

Мы входим в комнату Нэнни О. Все собрались тут: Мария Сантюк, Иветта, Сюзон — все в рабочей одежде. Гранэ и тетя Кати — в халатах. Долли в пижаме. И еще один лысый господин в темном костюме, я узнаю его, это доктор, он лечил меня два года тому назад, когда у меня была свинка. Они загораживают постель Нэнни О. Дядя Бой подходит, расталкивая всех. Я — за ним. Нэнни О, наша старенькая милая Нэнни О, добрая, седая, внимательная нянюшка. Глаза ее закрыты и как бы даже запали. Мертвенно-бледные щеки, как у святой Мадлены Софии, жуткая бледность Лоране де Нара. Я кричу:

— Нэнни О, Нэнни О!

Сюзон хватает меня, прикрывает мне рот ладонью.

— Прошу тишины, — говорит доктор.

Дядя Бой встает на колени у постели Нэнни О, тихо зовет ее «my Nannie». Она слышит его, веки шевелятся, но глаза не открываются.

— У нее кровоизлияние в мозг, — говорит Гранэ.

— На полу, — говорит Сюзон. — Она упала, это я ее нашла.

— Много крови потеряла, — говорит Мария Сантюк.

— Почти всю свою кровь, — добавляет Иветта.

— Надо отвезти ее в больницу, — говорит доктор. — Немедленно. Иначе…

— Что иначе? — спрашивает дядя Бой, лицо его становится сразу бледным-бледным, и даже нос заострился.

— Я ничего не могу обещать, — говорит доктор.

Мама в вагоне. Ее ждет фонтан кактусов, похожий на огромный алмаз. И большие ночные кабачки дяди Боя. Парчовое болеро. «Heaven, I’m in Heaven». И папино: «Ты драматизируешь, Анни». Я возвращаюсь на лестницу, к Жизели, и валюсь рядом с ней. Но я не плачу, я не плачу.

Сюзон

С тех пор как бедную Мисс отвезли в байоннскую больницу, мсье Боя не узнать. Спокойный, рассудительный. Ужас, какой рассудительный. Машина его «бэби-спорт» скучает во дворе, рядом с машиной хозяйки и автомобилем мсье Макса. Мсье Бой заводит ее только в те дни, когда доктора позволяют свидания с больной, и он почти не пьет, во всяком случае, днем. Когда перед обедом я приношу на террасу портвейн с рюмками на подносе, он говорит мне: спасибо, Сюзончик, не надо, и то же самое — когда прихожу с бутылкой арманьяка после кофе в гостиную, где не так жарко (в этом году август выдался очень жаркий).

Это он попросил, чтобы госпоже Макс ничего не сообщали. Он попросил об этом еще до того, как перевез Мисс в больницу, а уж как она ужасно выглядела, бедняжка, когда я увидела ее, всю в крови, на полу ее спальни! И потом лежала в кровати, ну прямо как моя бабушка, что померла в прошлом году, только платочка, завязанного под подбородком, не хватало, самшитовой веточки в изголовье да святой воды в блюдечке. Сдается мне, она еще долго пробудет в байоннской больнице, и как оттуда выйдет, на ногах или ногами вперед, знает только Пресвятая Дева Бюглозская, ну да еще, конечно, Господь Бог. Но мсье Бой все равно сказал, что Анни не надо сообщать об этом несчастье, нельзя портить ей удовольствие от поездки в Париж и укорачивать ее даже на один из этих двенадцати дней.

— Удовольствие — дело святое, — сказал он.

А госпожа Жаки, разумеется, как и следовало ожидать, подняла хай. На другой день после несчастья она вошла в спальню хозяйки, как раз когда я принесла завтрак, и перед мсье Боем, который глаз не сомкнул всю ночь, и мадмуазель Долли, которая пришла поздороваться с хозяйкой, не стесняясь меня, как пошла, как поехала горланить, что в таких случаях получать где-то удовольствие — это сплошной стыд-позор, и что, мол, зачем вообще ей было ехать в Париж, госпоже Макс? Какая ее муха укусила? Кричала, что Париж — это место для богачей, для миллионеров, а не для таких, как мсье Макс, который вовсе не миллионер, тем более что его страховая компания на ладан дышит, и хотя он воображает себя принцем, живет-то мсье Макс, со своим гольфом, со своими фантазиями и английскими костюмами на деньги жены. В общем, завелась мадам Жаки. Выдала еще, что мсье Макс направо и налево всех поучает, в то время как ему самому следовало бы кое-чему поучиться. И что мадам Макс — плохая мать. И что ей надо отписать, даже телеграфировать, и сообщить все как есть, сообщить истину. Ис-ти-ну. Из нее прямо так и брызгало во все стороны этой истиной, из ее набитого рта и выпученных глаз.

— А кто займется тремя девчонками? — спросила она еще. — Бросить их, что ли, на произвол судьбы? Без надзора? Так вот, что касается удовольствий, то тут я обещаю вам самое натуральное счастье.

И давай поливать всех дочерей госпожи Макс: Жизель — ворчунья, у нее явно кишечник не в порядке. Надя — вся ободранная ходит, как пить дать принесет с пляжа какую-нибудь заразу, ждите, когда у нее температура до тридцати девяти поднимется, а то и до сорока, и кто, интересно, ухаживать за ней будет? Хозяйка? В ее-то возрасте? Мария Сантюк? Она весь день у плиты. Сюзон с Иветтой? На них все хозяйство и глажка. Хильдегарда, эта грубиянка, эта лицемерка, эта бессердечная девчонка? Ох уж эта Хильдегарда!

— Она все может, все умеет, вот только за сестрами последить ее ни за что не допросишься! — сказала мадам Жаки.